Александр Бородыня – Крепы (страница 48)

Нужно было что-то делать. Прошло довольно много времени: по ощущению ночь уже миновала, и должно было светать. В джипе кончился бензин, и мотор заглох. Перевернув Валентина Сергеевича на спину, я взял его руку с часами, глянул на циферблат и понял, что утро уже никогда не настанет. Секундная стрелка в свете коптилки отчетливо двигалась в обратном направлении.

VII

Танковая колонна прошла где-то совсем рядом. Так близко, что пол, на котором я сидел, приятно дрожал, когда танки шли мимо — но чем они могли нам помочь?

«Если время идет вспять, — подумал я, — то, вполне вероятно, эта танковая колонна вообще из минувшей ночи… Но если она из минувшей ночи, то мы должны были пройти сквозь день…»

Я лежал на спине и размышлял, пока не запутался во всех этих соображениях, потом, кажется, задремал.

Проснулся я от возбужденного голоса Олега. Мальчик ругался, но ругался весело и требовал у какого-то Сереги, чтобы тот принес цветок сверху, из оранжереи. Я открыл глаза и присел у стены. Боль скапливалась в теле жгучей водой, и я попробовал о ней не думать. Завуч сидел напротив, потирая глаза — он, кажется, ничего не понимал. Лампадка погасла, но пространство подвала было освещено.

— Ну что, принесешь? — спросил Олег, непонятно к кому обращаясь, потом добавил. — А если так, плюнь на это! Конечно, естественно, скоты… Но ты-то не скот! — Потом он повернулся ко мне и сказал: — Нужно немножко подождать. Там наверху есть несколько цветов. Они их выращивают, как и у нас в городе. Может быть, мы сможем видеть!

Светила вовсе не фара моего джипа — светила фара милицейской машины. Она стояла рядом с джипом — вероятно, вкатила в здание через тот же провал. Высунувшись из люка, я попробовал ее разглядеть, но фара била в глаза, и это оказалось почти невозможно. Слизи на полу не видно. Завуч проснулся, слизи нет — из этого можно было сделать вывод, что нас оставили в покое.

— Пошли! — сказал я тихо. — Валентин Сергеевич, я попробую добежать до машины и подам ее вперед, а вы помогите мальчику!

— Хорошо… Хорошо… — глухо отозвался завуч.

Выбравшись из люка, я несколько секунд постоял на месте, потом, рассчитав бросок, кинулся к машине. Конечно, они меня заметили. Щелкнул о стену брошенный камень, другой камень ударил между лопатками.

«Джип бесполезен… — пронеслось в голове. — Нужно попробовать эту „канарейку“».

Но дверца милицейской машины была плотно закрыта. Мигалка на крыше с легким шорохом шевелилась, внутри стеклянного стаканчика поблескивали огоньки. Я обернулся. При помощи завуча Олег выбрался из люка, Валентин Сергеевич последовал за ним. Еще один камень звонко ударил в кузов машины рядом со мной. И тут же что-то заскрипело над головой, покатилось, и к носкам моих сапог упал белый цветок. Я смотрел на него, ничего не понимая, нагнулся, протянул руку…

— Понюхайте! — крикнул Олег. Кажется, камень попал ему в лицо. — Ну же!..

Это был белый тюльпан, свежий, вероятно только что вырванный из кадки. Я поднес цветок к ноздрям и вдохнул островатый аромат.

То, что я увидел в следующее мгновение, легко, как укол наркотика, начисто избавило меня от боли. Я зажмурился — столько вдруг оказалось кругом света. Наверное, в эту минуту я выглядел страшно глупо: толстый человек при погонах хватается за ручку милицейской машины, — потому что вокруг раздался смех. Смеялось одновременно не меньше двадцати голосов, потом к ним прибавилось, наверное, еще столько же. Я стоял все там же, в первом этаже усадьбы, но больше не видел жутких проломов в стенах. Отделанные голубым и черным шелком, стены эти уходили вверх, туда, где сверкали позолотой узорные перильца галереи. Мраморную лестницу украшали перила со сверкающими шарами. В шарах отражалось множество хрустальных люстр, покачивающихся на цепях. Пол под ногами покрывал толстый кроваво-красный ковер, он был однотонный, без рисунка, только окаймлен по краям черной широкой полосой.

Еще один камушек лениво щелкнул по кузову машины. Я глянул внутрь. За рулем сидел пацан — совсем маленький мальчишка, одетый в какой-то невероятный клетчатый пиджак и клетчатую кепку. Он показал мне язык и вдруг обеими руками ударил по клаксону. Звук получился истошный, длинный. Мальчуган подпрыгивал на сиденье, и из-под пиджака проглядывало голое детское тело.

— Цветок!

Я увидел умоляющие глаза Олега, лежащего на ковре рядом с люком, понял, что мальчик тоже хочет сейчас же все это увидеть, разжал пальцы и кинул ему цветок. Тюльпан упал в метре от Олега, он вытянулся, кинулся к цветку, но схватить не успел. Маленькая нога в черном начищенном ботинке наступила на тюльпан раньше. Я понял, что видел он в этот момент: он видел, как вокруг бутона сомкнулась мерзкая прозрачная медуза.

— Дайте ему понюхать! — попросил я.

— Ему? — Обладателю начищенных ботинок и черного глаженого фрака, из-под которого неряшливо торчала какая-то серая рубаха, было никак не больше двенадцати. — А зачем ему? — Он пригладил узкой костяной расческой такие же блестящие набрильянтиненные волосы. Губы его были ярко накрашены, а передних зубов явно не хватало. — Он уже свое отнюхал… Мне так кажется!

Я вытащил игрушечный пистолет.

— Убери ногу! — потребовал я.

Опять щелкнуло по металлу. Только теперь я заметил, что вовсе это никакие не камни. Возле стены, метрах в трех от машины, стоял шикарный, накрытый белой скатертью стол. За столом сидели несколько мальчиков. Они брали из большого блюда крупные зрелые персики и, когда от персика оставалась одна косточка, с большим удовольствием выплевывали ее или в мою сторону, или в сторону люка.

— А вот это не надо, дядя! — сказал мальчик, одетый во фрак, и поднял ногу.

Олег схватил цветок, поднес к ноздрям, вдохнул, и по его лицу расплылась блаженная улыбка. Теперь он тоже обрел способность видеть невидимое.

— Хорошо! — сказал фрачный ребенок. — Пусть так, но этому не давать!.. — Грязный палец ткнул в голову Валентина Сергеевича, показавшуюся из люка. — Вы гости. Он — нет. И дайте-ка сюда оружие. Остановимся на этом!

С перилец галереи свешивались еще, наверное, человек сорок детей: они строили рожи, делали «нос», плевали вниз. Олег поднялся и, прихрамывая, пошел к мраморной лестнице, ведущей наверх.

— Спасибо, Сережа! — сказал он, отряхиваясь. — Честное слово, я не ожидал…

— А чего? — На лестнице стоял еще один мальчик, оборванец в дырявой тельняшке, лицо его так и светилось от радости. — А чего тут такого?!

VIII

Из двух предложенных условий я принял одно. Я позволил дико озирающемуся и дрожащему от ужаса Валентину Сергеевичу спуститься назад, в подвал, и опустить крышку. Пистолет же я не отдал. Сунул его назад в кобуру, а кобуру демонстративно застегнул. Но это всех удовлетворило.

Осторожно ступая по ковру — где-то под ним должна была находиться ловушка, — потом взбираясь по лестнице на второй этаж, я, как старый болван, все шире и шире разевал рот от удивления. Отстроились, надо сказать, пацаны — кто хочешь позавидует. Знал бы двадцать лет назад, когда руководил здесь стрельбами, снес бы к ядрене фене этот домик под самый фундамент, чтобы не баловались. Благо, не знал.

Что горело в этих огромных люстрах — непонятно, по крайней мере, не свечи — слишком ярко для свечей, но и на электричество что-то не очень похоже. Глядя с лестницы на покачивающиеся светильники, я чуть не ослеп. Будто груда алмазов под мощным прожектором. Назначение половины предметов, которыми было уставлено здание, неясно: странные стулья на двух крутящихся ножках, несоразмерные какие-то столы, гамаки на штангах, свисающие с потолков, шторы всех оттенков, старинные мягкие кресла, какие-то телевизоры, какие-то торчащие из стен усики с маленькими шариками на концах, и повсюду — грязные тарелки, по полу разбросана мятая одежда. В одном месте на стене я увидел большую чернокрасную мишень, утыканную попорченным столовым серебром, а ниже — боевой арбалет, на котором остались чернильные отпечатки детских пальцев.

— Прошу! — распахивая высоченные двустворчатые двери, объявил фрачный подросток и сам прошествовал вперед.

— Хорошо живете, ребята! — оценил я, рассматривая большую комнату, обставленную, в отличие от остальных помещений, почти строго под восемнадцатый век.

— Хорошо! — довольно согласился фрачный мальчик и плюхнулся в огромное кресло. — Вам, стало быть, нравится у нас? — Он испытующе глянул на меня. — Надеюсь, вы не очень огорчитесь, если вам придется провести остаток жизни в этих прекрасных стенах.

— А если огорчимся? — спросил я.

— Тогда остаток будет совсем маленьким. Мы вас не выпустим. Вы опасны. Вы должны это уяснить. Мы, детская колония имени барона Александра Урбицкого, не хотим рисковать своим существованием.

— Не садитесь на эту мебель и смотрите, куда наступаете… — прошептал мне Олег в самое ухо. — Все это — липа! Все это для живых пустое место… Дырка в ковре.

Телефон стоял на полу. Он был пыльный и очень старый на вид. К стене от него тянулся провод. Опасаясь привлечь внимание, я глянул на него только раз.

Конечно, слышал я об этой колонии — старая байка, но почему-то во всех деталях она всплыла в мозгу только теперь. Вспомнилось, как мы шутили во время стрельб — черный солдатский юмор: