Александр Бородыня – Крепы (страница 36)

— Ты что, меня гонишь? Фронтового друга Егора гонишь?! — Он был уже пьян. — Да кто ты такая, чтобы на фронтовую дружбу руку подымать? Ты — баба! Квартиру ухватила и сиди, молчи, пока бойцы разговаривают.

— Вон отсюда! — сказала я, с трудом двигая языком. — Все вон отсюда!

Почему-то я смотрела через комнату на зеркало. В зеркале не было никакого будущего, даже ближайшего, — там был тот же противный стол и те же коричневые пиджаки, желтые медали и злобно кривящиеся губы.

— Никуда мы не пойдем! Пойми, Максимовна, — сказал он, выпивая и закусывая. — У нас прав больше, чем у тебя… — В голосе его было столько же самодовольства, столько уверенности в своей безнаказанности. — Неужели ты думаешь, что Егор выбрал бы тебя?

И тут я увидела в зеркале знакомый уже полупрозрачный сгусток, дрожание проплыло от входной двери до стула, на котором сидел Костя. Почти увидела, а может быть, и вправду увидела возникшую из ничего жилистую крепкую руку, ухватившую пьяного за шиворот и приподнявшую немножко вверх.

— Ты чего! Чего?.. — плохо соображая, заверещал Константин Афанасьевич. — Пусти, гад!..

Анна неожиданно весело мне подмигнула. Не в силах сдержаться, я вскочила со стула и кинулась из комнаты, заперла спальню на ключ и рухнула на кровать. Я задыхалась от боли, я плакала, била кулаком в подушку. Я ничего-ничего не понимала. И вдруг услышала совсем рядом голос Егора:

— Ну хватит уже, будет тебе убиваться! Можно подумать, ты померла…

«Опять галлюцинирую? — почему-то сразу успокаиваясь, подумала я. — Но приятно… Иногда лучше сойти с ума…»

— Где ты? — спросила я, осматривая пустую комнату.

Штора опущена, в замке торчит ключ. За стеной все те же противные пьяные голоса.

— Дурочка! — сказал голос Егора, и я почувствовала на своей руке знакомое прикосновение его ладони. — Я здесь…

— Где?

— Просто ты меня не видишь… Пока не видишь… — Он опять погладил мою руку.

Присмотревшись, я смогла различить над собственной напряженной рукой, лежащей поверх одеяла, прозрачную зыбкую тень его руки.

— Ну вот… — сказал Егор. — Еще немножечко, и мы опять будем вместе!

— За память! — громко крикнули в гостиной сразу несколько голосов. — За!..

— Не могу! — сказала я. — Не могу больше!…

— Извини! — сказал голос Егора. — Совсем упустил из виду… Сейчас…

Довольно ясно я увидела шагнувший в полутьме силуэт, и тут же за стеной посыпалась на пол посуда и закричали разом несколько голосов. Я пыталась не улыбаться, когда они с матом, пьяно рыгая, катились по лестнице, теряя свои ордена на ступеньках. При жизни Егор столько раз собирался спустить их вот так «на скоростном лифте», но решился только теперь, после смерти.

В дверь постучали. Я поднялась с постели и повернула ключ. Вошла Анна. Она тоже не скрывала улыбки.

— Что это было? — спросила я. — Он ведь умер… Мы же его похоронили…

— Конечно, умер… — сказала Анна. — Но мертвые вокруг нас… — Она запнулась. — Те, что не уходят навсегда, конечно… Мы просто их не видим. И им от этого больно.

Полигон

I

Город вокруг казался ему темным и мокрым, пустым каким-то. В автобусе Олег задремал, и только на улице возле дома, окончательно проснувшись, понял, что он уехал, что больше никогда не увидит свою мать, свой город. Он вспомнил жуткую сцену в самолете, вспомнил иссеченное лицо Анны… В горло вдавился тугой ком, но он и тут не заплакал. Вошли в подъезд. В подъезде было гулко, полутемно и тоже пусто. Отец открыл почтовый ящик. Звякнула крышка. Отец держал в руке неприятного вида официальный конверт.

— Извещение! — сказал он и помахал конвертом.

— Какое извещение? — спросил Олег.

— Здесь написано, что наша мама умерла… — весело сказал отец и, смутившись, добавил: — В общем, ничего опасного…

— На каком этаже наша квартира? — спросил Олег.

— На седьмом! Но лифт, наверное, не работает. — Алан Маркович нажал красную кнопку, вделанную в бетон. Кнопка засветилась. Загудел мотор. — Ты смотри-ка, поедем…

Что-то скользнуло в воздухе — что-то прохладное, несущее странный неприятный запах. Олег резко повернул голову. Лампочка в подъезде горела только одна, над самой дверью, и по кафельным стенам покачивалась ее жидкая желтая тень. В глубине темной лестницы над первым пролетом он отчетливо увидел легкую детскую фигурку. Лифт с грохотом остановился, отец распахнул железную дверцу. Мальчик из темноты сделал странный знак. Только несколько минут спустя, уже находясь в квартире, Олег понял, что тот показал ему «нос» и дразнил издали.

Они поднялись наверх. В квартире за неприятной зеленой дверью звонил телефон. Алан Маркович отдал саквояж Олегу и быстро вошел. В темноте он что-то опрокинул и тут же схватил трубку:

— Алло! Градов!

Размахивая своим портфелем, Олег вошел в квартиру. Темнота пахла пылью и въевшимся сигаретным дымом, пролитым супом и коньяком. Уже зная, что комнат здесь две, мальчик один за другим нащупал выключатели и везде зажег свет, даже в туалете и в ванной.

— Вы могли меня предупредить! — раздраженно сказал отец в телефонную трубку. — Я вообще не понимаю, в какие ворота идет игра…

Присев на табуретку в середине замусоренной маленькой кухни, Олег прислушался. Микрофон в аппарате был мощный, и в общем-то можно было без труда разобрать слова.

— Мы и сами не знали, что она… — оправдывался знакомый голос. — Они нас не предупреждают.

— Но можно было хотя бы предположить?

— Можно, можно… — сказал Кириллов. — Мы и предположили. Но, увы, предположили мы, когда самолет был уже в воздухе. Алан Маркович, а вы не могли бы чуть-чуть поподробнее рассказать, что там произошло?..

Желтая занавесочка на кухонном окне была полуоткрыта. На улице светало. Гасли фонари. Олег смотрел на чужой город и пытался представить себе, какой теперь будет его жизнь. Наверное, она будет унылой и скучной, эта жизнь. И наверное, она будет совсем недолгой.

— Да-да, — сказал Кириллов. — Совершенно новые данные. Ничего подобного мы не фиксировали. Видите ли, Алан Маркович, мне кажется, это не наши…

— В каком смысле?

— Не наши — в смысле, не наши. Это что-то у вас. У вас там.

— Где у нас там? Что вы мне голову морочите?

Помолчав, Кириллов сказал:

— По-моему, ваше появление кому-то сильно не нравится. По-моему, вас хотят… — Он сбился и пробормотал, извиняясь: — В общем, вы должны быть осторожнее.

И тут отец заорал. Олег даже улыбнулся, даже встал со своей табуретки и приложил ладонь к холодному стеклу, накрывая половину неприятной картины города.

— Вы просите меня передать отчет!.. Вы позволяете лететь вместе со мной этому существу… А где, где Арина Шалвовна? Или на нее вы тоже пришлете извещение о смерти?.. Как это у вас — «несчастный случай в стационаре»?

— Арина Шалвовна здесь, — смущенно сказал Кириллов. — Рядом со мной. Собственно, у нас и возникли сомнения, когда мы ее нашли. Алан Маркович… — он опять сделал паузу, — хотите с ней поговорить?

В трубке зашуршало, треснуло, и раздался голос Арины:

— Это ты, Алан?

Всматриваясь в светлеющий город, Олег продолжал улыбаться. Первое, что он увидел, — это полупрозрачный грязный красный флаг, свисающий с крыши приземистого деревянного домика внизу, потом трубу, из которой струился дымок. Маленькие окошки освещены, и по грязным желтым стеклам прыгают разлапистые тени. Встряхнул головой — и нет ни флага, ни домика с трубой, а на его месте стоит мокрый от росы неприятный железный гараж.

«И здесь живут мертвые, — понял он, — будет и здесь хорошая компания…»

В портфеле Олега в специальной коробочке была приготовлена рассада — несколько цветочных луковиц. Он взял их тайно от всех, непонятно на что рассчитывая, но цветы растут долго.

Порывшись в кармане брюк, Олег нашел несколько сухих лепестков и один из них приложил к ноздрям. Сильно вдохнул. Гараж не исчез. Два совершенно разных здания занимали одно и то же пространство. Дым из трубы пошел сильнее. Дверь открылась, на крыльцо вывалился огромный пьяный мужик в тельнике и широченных коричневых галифе. Мужик был босой и явно принадлежал к какому-то совершенно другому столетию.

Напрочь позабыв об отце, о происшедшем в самолете, о матери, которую он никогда больше не увидит, Олег смотрел в окно. Удивляло не присутствие мертвых — удивляло, что их совсем мало. Отсюда был виден только один дом и еще один бревенчатый угол — довольно далеко справа, прямо посередине шоссе. Живые шли на работу: мелькали бледные лица, портфели, застегивались на ходу плащи. Мертвых же почти не было видно.

— Извини, даже хлеба нет! — распахивая холодильник и громыхая дверцами шкафов, сообщил отец. — Пойдем позавтракаем в столовой. — Он повернулся к мальчику. — Как?

— Ну и что он сказал? — спросил Олег.

— Кто?

— Кириллов. Что он вам сказал?

Сделав вид, будто что-то увидел в глубине буфета, Алан Маркович, не желая отвечать, стал вынимать тарелки и ставить их на стол.

— Я просил передать маме, чтобы позвонила, — наконец сказал он. — Для них это практически бесплатно. Позвонит — сможешь с нею сколько угодно разговаривать.

«С мамой разговаривать… Сколько угодно… — Олег вдруг испытал острый приступ тоски. — С какой мамой?.. — Он ничего не сказал, но послушно оделся и пошел за отцом. — С какой… С той мертвой, что осталась в городе?.. Или с той девочкой? — Он отчетливо понял, что ничего ему не надо, а надо найти здесь, в городе, ту маленькую свою маму, ту девочку. И понял уже через минуту: — Ничего не получится… Потому что она умерла взрослой!»