Александр Боханов – Распутин. Анатомия мифа (страница 54)
Для близких же к Распутину лиц происшедшее стало настоящим ударом. Преданная Муня Головина в своем эмоциональном послании восклицала: «Дорогой, дорогой Григорий Ефимович! Это мое первое письмо после того ужасного злодейства, которое перевернуло всю душу и заставило еще больше убедиться, что Вы, как солнце, освещаете нашу жизнь и разгоняете мрак, что при одной мысли, что Вас могут у нас отнять, — мрак этот стал надвигаться со всех сторон и свет померк… Я только и прошу у Бога научить меня, как Вам помочь, чем послужить и доказать все то, что я чувствую».
Покушение изменило общественный статус крестьянина Тобольской губернии. Уже 30 июня 1914 года Николай II послал министру внутренних дел Н. А. Маклакову телеграмму, в которой писал: «В селе Покровском Тобольской губернии совершено покушение на весьма чтимого нами старца Григория Ефимовича Распутина, причем он ранен в живот женщиной. Опасаясь, что он является целью злостных намерений скверной кучки людей, поручаю Вам иметь по этому делу неослабное наблюдение, а его охранять от повторения подобных покушений». Отныне утешитель царской семьи стал находиться под постоянным полицейским контролем, что, впрочем, его не спасло.
Вернулся Распутин в столицу уже после начала мировой войны, в конце августа 1914 года, и сразу же встретился с венценосцами. 22 августа царь записал: «После обеда видели Григория, в первый раз после его ранения». Началась последняя глава жизни этого человека.
Как никакая другая, именно эта глава в наибольшей степени обеспечена разнообразным документальным материалом. Именно эти два года, с конца 1914-го до конца 1916-го, чаще всего и привлекают «распутиноведов». Во-первых, потому, что, как утверждается, в это время крестьянин из Сибири стал чуть ли не управителем Российской империи, а во-вторых, потому, что этот период насыщен «свидетельствами», которые, как заметил один специалист от истории, «оспорить невозможно».
Здесь на первом месте стоят данные полицейских агентов о времяпрепровождении Распутина. В ряду «краеугольных камней» «распутиниады» этот — безусловно самый крупный, особо весомый и наиболее значимый. К нему и обратимся.
Как следовало из приведенного выше приказания императора, с лета 1914 года полицейской службе вменялось в обязанность охранять жизнь царева друга. Однако интерес к личности Распутина полиция стала проявлять значительно раньше. На первом этапе, еще при П. А. Столыпине, собирали надежные сведения об этом странном человеке. Период «дознания» начался в 1910 году и в том же году закончился.
Генерал-лейтенант Павел Григорьевич Курлов, тогдашний товарищ министра внутренних дел (в тот момент министром являлся премьер П. А. Столыпин) и командир Корпуса жандармов вел все это дело. Позже в своих воспоминаниях он написал, что получил приказание от Столыпина составить на основании данных Департамента полиции письменный доклад о Распутине. «Данные эти касались главным образом его частной жизни, в которой отмечались кутежи, заканчивавшиеся иногда скандалами, любовь к женщинам и сношения с целым рядом аферистов, его, по-видимому, эксплуатировавших». Курлов не уточнил, когда точно он составлял доклад, но по имеющимся обмолвкам можно заключить, что как раз в 1910 году.
Доклад для Столыпина до сего дня не найден. Через несколько лет в беседе с дворцовым комендантом В. Н. Воейковым, возмущавшимся «скандальной жизнью Распутина», Николай II заметил: «Все, что вы мне говорите, я слышу уже много лет. Петр Аркадьевич Столыпин производил по этому делу расследование, и ни один из распространяемых слухов подтверждения не получил». Учитывая педантизм последнего царя, невозможно допустить, чтобы он в таком щекотливом вопросе лукавил.
Трудно сказать, какие именно «данные» позволили Курлову заключить, что Распутин вел тот образ жизни, который ему привиделся. Сам генерал-лейтенант с Распутиным в тот период не общался. Один раз они виделись в присутствии Столыпина, но Курлов играл тогда лишь роль наблюдателя. Об этом подробно уже говорилось в предыдущих главах. Интересно другое. Несмотря на нелицеприятную оценку, которую якобы давали уже в тот ранний период «полицейские данные», генералу Курлову пришлось-таки близко сойтись с Распутиным.
После того как Курлов потерял все свои высокие посты в результате покушения на Столыпина в сентябре 1911 года, когда его стали обвинять не только в халатности, но и в «пособничестве», отставленный генерал-лейтенант превратился чуть ли не в изгоя. Тогда, а именно в начале 1912 года, ему удалось познакомиться и близко пообщаться с Распутиным.
Насколько можно судить, разговор был долгий и «носил общий характер». Впечатления у генерала остались иные, чем двумя годами ранее: «На этот раз меня поразило только серьезное знакомство Распутина со Священным Писанием и богословскими вопросами. Вел он себя сдержанно и не только не проявлял тени хвастовства, но ни одним словом не обмолвился о своих отношениях к царской семье. Равным образом я не заметил в нем никаких признаков гипнотической силы. И, уходя после этой беседы, не мог себе не сказать, что большинство циркулировавших слухов о его влиянии на окружающих относится к области сплетен, к которым всегда был так падок Петербург».
Потом у Курлова случилось и еще несколько неофициальных встреч с царевым другом, и ни разу он лично не удостоверился в каких-либо непозволительных высказываниях или «непотребном» поведении этого человека. Однако существовал тот свод данных — доклад 1910 года, который навсегда запечатлелся в памяти генерала. Мы не знаем, какие материалы легли в его основу, но есть основания полагать, что ими явились главным образом те самые «сплетни», которые, как справедливо заметил Курдов, так любили в Петербурге.
В очередной раз хочется подчеркнуть одно важное обстоятельство. Распутина шельмовали в первую очередь потому, что он был «непозволительной фигурой», потому, что он, вопреки своему происхождению и положению, попал туда, куда являться ему по всем канонам чиновно-дворянского мира было «не положено». Здесь крылась главная причина нелюбви, а потом и ненависти, которую Распутин вызвал в среде служилого люда и в среде благородного сословия. Поэтому многие свидетельства и сообщения о Распутине тенденциозно интерпретировались даже в тех случаях, когда никакой установки на это ни от кого и не поступало. Думается, генерал Курлов, пересказывая выводы доклада 1910 года, тоже принял сплетни за реальность, а затем и упомянул об этих «фактах» в своих воспоминаниях.
Для того чтобы яснее представить, в каком направлении развивалось исследование обстоятельств жизни Распутина, приведем два документа с грифом «секретно», относящихся к началу 1910 года. Первый — рапорт жандармского унтер-офицера из Покровского о жизни Распутина.
«Распутин Григорий Ефимович от роду имеет около 45 лет, крестьянин Тюменского уезда села Покровского, семейный, занимается хлебопашеством. Постоянно ездит в Россию, бывает даже в Петербурге, имеет даже знакомство с Милицей Николаевной, которая была в 1907 году в селе Покровском, посылает постоянно из России деньги переводом Распутину. Живет богато, помогает бедным своим односельчанам. Образ жизни ведет трезвый. Иеромонах Иллиодор (так в тексте.
Такой рапорт ушел к уездному начальству в Тюмень. Там на основании этого материала жандармский ротмистр Калмыков для своего губернского начальства в Тобольске составляет доклад, где появляются неожиданные штрихи на портрете героя.
«По собранным на месте данным, оказалось, что Григорий Ефимович Распутин возраст имеет около 45 лет, крестьянин села Покровского Тюменского уезда, семейный, занимается хлебопашеством и вообще в домашнем быту ведет образ жизни, как и все его односельчане, исполняя всю крестьянскую работу. Смолоду отличался разными поступками, то есть пьянствовал, занимался мелкими кражами и прочее. Затем куда-то исчез и на родине появился снова лет пять тому назад духовно переродившимся, то есть стал необыкновенно религиозным. Помогает бедным советом и материально. В средствах не нуждается, так как почти со всех концов России получает денежные переводы от разных лиц, включая сюда и высокопоставленных. В народе слывет «праведным» и «прозорливым». Иногда ездит в Россию, бывает в Москве и Петербурге, как указывают, у высших духовных лиц, а весной 1907 года к нему инкогнито изволила приезжать Ее Императорское Высочество великая княгиня Милица Николаевна. Иеромонах Иллиодор приезжал в Покровское с целью, как говорят, расширить местную церковь и хотел на это дело пожертвовать 20 000 рублей, но почему-то факт этот осуществлен не был. Пробыл в Покровском около 15 дней, Иллиодор выехал вместе с Распутиным 20 декабря минувшего года, как слышно, в Петербург. Когда Распутин вернется обратно в Покровское, сведений не имеется». Дата этого второго донесения — 7 января 1910 года.