Александр Богатырёв – Последний американец (страница 61)
– Проверялся ли капитан Гонсалес на способности ментата? – спросил он.
– Да, я проверялся. Еще при поступлении на федеральную службу, – без промедления ответил Сергей. – И как вы можете судить по моей карточке, мои способности оказались весьма скромными.
– Тем не менее, вы закрылись очень даже профессионально! – с некоторым вызовом сказал ментат.
– Да?! – деланно изумился Сергей, что, правда, со стороны выглядело вполне естественно. – Но я, как вы сами можете удостовериться, ничего более делать не могу в этой области. И вообще, к чему был ваш вопрос?
– Меня интересует, зачем вы закрылись!
– А меня очень сильно раздражала и раздражает манера некоторых без спросу рыться в моих мыслях! – огрызнулся Сергей. – Тем более, что вы знаете Кодекс… Да и мы тут собрались не рыться в моих комплексах, а выяснять причину катастрофы Второй Эскадры. То есть рассматривать факты, а не домыслы.
– Капитан Гонсалес прав, – «расшифровался» Голковский-Д'Эстре, – а все остальное, коллега, я контролирую. Он говорил и говорит правду. Для меня его блок не имеет значения.
Сергей «для приличия» вздрогнул, следуя мысленной команде Сени, что наблюдающие интерпретировали как легкий испуг. Чего, собственно, Голковский с Сотниковым и добивались. Ментат, увидев такую реакцию, посчитал себя «отмщенным» и с удовлетворенным видом сел на место. При этом он бросил благодарный взгляд в сторону Д'Эстре. Тот с независимым видом кивнул в ответ.
На следующий день после заседания комиссии Голковского неожиданно вызвал к себе в кабинет Корвин. Сеня, в мире Йос носивший имя Жан Д'Эстре, с неохотой отложил в сторону написание подробного отчета о вчерашнем заседании и отправился на аудиенцию к начальству.
– А… Жан… Привет! Заходи, – генерал небрежно махнул рукой, полностью отсекая обычные при таких встречах церемонии с докладами. Он даже послал ментальный образ, который буквально сочился презрением и неприязнью к «церемониям». Голковский пожал плечами и, плотно затворив за собой дверь персонального кабинета Корвина, прошел внутрь.
Генерал был очень необычной личностью, сильно выбивавшейся из общего образа генералов планеты. Этакий философствующий эстет нонконформистского типа. Из-за последнего качества его нередко заносило, что порой создавало щекотливые ситуации. Но даже своим ментатам-телепатам он внушал если не страх, то немалое уважение. Это, впрочем, не мешало генералу вызвать любого подчиненного и поговорить с ним «по душам». Очень часто, выйдя от него после таких бесед, очередная «жертва» пребывала дня два в сильно ошарашенном состоянии. Голковский тоже этому подвергался не раз, но быстро привык к такому закидону начальства. И, в принципе, сейчас был готов к тому, что последует.
– Проходи и садись, – добавил Корвин, так и не поднявшись из своего глубокого кресла. Напротив него на низеньком столике стояла початая бутылка очень дорогого коньяка. И было видно, что Корвин успел ополовинить ее содержимое: мрачное настроение было уже основательно залито спиртным. А вот чем оно вызвано, Голковскому предстояло услышать непосредственно. Корвин являлся специалистом высочайшего для Йос класса, и это его качество для него самого было главным источником печали. Словно всю вину и печаль этого мира он нес на своих плечах.
– Сейчас я тебе налью… – Корвин хватанулся было за бутылку, но после сообразил, что нет еще одной рюмки. – Так, Жан! Вон там, в шкафу, возьми рюмку и иди сюда.
Недоумевающий Сеня подошел к шкафчику, открыл дверцу, достал рюмку, закрыл шкафчик. Все это он делал не спеша, гадая, зачем и для чего высокое начальство решило перевести общение с официального уровня на неофициальный. Похоже, что-то важное… Возможно, его перевели в окружении генерала на новый уровень доверия. Возможно, что-то поручат. Новое. Но что? В прошлые разы именно так и происходило: «доверительная беседа», некие неизвестные для Голковского «глобальные выводы» относительно его персоны и, как следствие, новое назначение с повышением ранга. Таков был стиль работы Корвина.
«Не заморачивайся, Жан! – «услышал» он послание генерала. – Бери рюмку и присоединяйся».
Когда недоумевающий Голковский наконец-то обернулся, Корвин встретил его насмешкой:
– Не волнуйся, твои щиты идеальны. Ты всегда был очень аккуратным и хорошим учеником. Я не читал твоих мыслей. Но по тому, как ты извлекал рюмку из шкафа, можно легко догадаться о том, что ты на самом деле думаешь. Садись…
Генерал наполнил поставленную на столик рюмку и пододвинул Сене.
– Пей! – почти приказал он.
Некоторое время длилось молчание, затем Корвин словно нехотя бросил:
– Я вчера наблюдал за комиссией…
При этих словах Голковский похолодел. Но генерал следующей тирадой полностью его успокоил.
– Я видел, как ты прикрыл того капитана… Хм! – Корвин, повертев в руках рюмку, решительно опрокинул ее в себя. Бросил на язык кусочек шоколада и долго молчал, испытывая нервы подчиненного.
– Ты молодец, Жан! Ты очень хорошо понял то, что я тебе сказал. И правильно сделал.
Голковский вопросительно посмотрел на начальство, ожидая продолжения. Начальство хмыкнуло и снова наполнило рюмки.
– Кларка и его выдвиженца надо было поддержать во что бы то ни стало… Жаль, что Гонсалес – слабый ментат… Его бы тебе в пару… Мощная связка получилась бы! Но…
На мгновение на лице Корвина мелькнула лукавая усмешка. Он осторожно с сожалением развел руками, не выпуская наполненную рюмку, и внезапно сменил тему.
– Вчера, Жан, ты прошел главный экзамен в нашей Службе, и теперь обладаешь всеми правами. Удивлен?
Голковский с готовностью кивнул. Видно было, что у Корвина философское настроение, и его сейчас снова занесет на рассуждения «высокого полета». Но также хотелось понять, что такое «все права». Он уже давно подозревал, что внутри службы есть если не один, то несколько «орденов», спаянных в одно целое какой-то общей идеей или целью. И возле них, и внутри них имелись свои «круги посвящения». Возможно, Сеня дорос в доверии до вхождения в один из таких «орденов» с очередным кругом посвящения. Его ожидания оказались не напрасными. Решивший пофилософствовать Корвин начал с места в карьер. Видно, просто стал озвучивать то, о чем в данный момент думал. Он смотрел куда-то в сторону и говорил, говорил, говорил… И это не был обычный пьяный бред спивающегося генерала. Корвин никогда до такого не опускался.
– Поэтому слушай… Главное о нас. Правду, – мрачно начал Корвин. – Мы не американцы, Жан. Мы иные. И эту инаковость мы все ощущаем, как никто другой. Даже латинос или индийцы… или японцы. Японцы вообще стали большими американцами, нежели мы сами… Перестали быть японцами… Но что-то меня занесло не туда. Не то хотел сказать…
Корвин сделал длительную паузу, прежде чем продолжить. Со стороны его рассуждения иному человеку показались бы изрядно занудными, но в том и состояло мастерство генерала, что он всегда мог так подобрать тему, что собеседник внимал с величайшим вниманием и жадностью. Сеня в этом случае не был исключением. Уже с первых слов Корвин всецело захватил его внимание, поскольку стало понятно: сейчас действительно будет сказано нечто очень важное для понимания ситуации на Йос. Особенно в Службе ментатов.
– Многие из нас сходят с ума. Это факт. Печальный. Но не потому, что мы умеем читать мысли, что прячемся от других людей. Ты сам это ощутил, наверняка ощутил… когда в тебе проснулся Дар. Мы не можем закрыть свои души от грязи мира. А ее становится все больше. Журналисты говорят, что наше общество загнивает, что ему нужна свежая кровь. Но ищут ту самую «свежую кровь» не там, где она реально есть. Мы же наблюдаем это загнивание не фигурально. И поэтому сходим с ума. Потому, что боль этого общества в нас отзывается тысячекратно. Мы можем помочь отдельным людям стать лучше, избавиться от страданий, тратим себя, тратим кучу времени, но уже назавтра приходит негодяй, и все усилия идут прахом.
И это сводит с ума.
Для нас нет лжи. Мы видим всегда, когда человек лжет. Мы видим, что ложь лежит в основе всего общества. Но только мы знаем, что можно жить иначе. Не по лжи. Мы сами не можем лгать. По крайней мере – друг другу. И это тоже нас ранит. Очень сильно. Мы видим, что жить не по лжи – лучше. Что ложь наносит вреда неизмеримо больше, чем голая правда. Потому что ложь всегда есть с нами. А правду люди часто даже себе боятся сказать. И это отсутствие правды их убивает…
Вот сейчас – почему только мы видим, какая беда надвигается? Потому что там, в Сенате, собрались лжецы. В Совете Директоров – собрались лжецы. В стране и мире живут лжецы. Они не хотят признавать правду, что мы и только мы – Йос – начали эту войну. Ради лжи одних и ради лживой выгоды других.
Но ведь ложь это яд. Мы – ментаты – лучше всех знаем, какой это страшный яд, как он разъедает души. Как он убивает людей. А сейчас мы оказались заложниками этой чужой для нас лжи. Мы уже знаем, чем это закончится. Мы знаем, что ИТИ там, на звездах, рано или поздно объединятся и сотрут нашу цивилизацию в порошок. В космическую пыль. Уже сейчас мы ощущаем, что это сопротивление там, на звездах, все возрастает. Мы слышим страх и понимание обреченности Йос в мыслях элиты. Мы слышим это понимание неправильности ситуации. Понимание того, что надвигается катастрофа. И что она надвигается нашими же стараниями.