Александр Бобров – Все реки, набережные и мосты Москвы (страница 3)
В Географическо-статистическом словаре П. П. Семенова указывалось, что верхнее течение реки до болота Москворецкая Лужа, имело название Конопелька. Это указание словаря послужило основой для еще одной гипотезы о мерянском происхождении названия: в мордовском языке «конопля» – мушка, откуда реконструируется мерянское mosk с тем же значением, а из него производится Москва – «конопляная».
Пермскую гипотезу происхождения «Москва» выдвинул А. П. Афанасьев [1985]. В отличие от авторов ранее предлагавшейся пермской этимологии, которые не объясняли, каким образом термин коми ва – «река» проник в Волго-Окское междуречье, А. П. Афанасьев, используя всю совокупность совр. данных археологии и языкознания, показал принципиальную возможность нахождения прародины пермян на северной границе лесостепи Восточной Европы. В основе гидронима «Москва» он видит прапермский гидрографический термин «моск» с довольно широким спектром значений: «ключ, родник, источник, поток, приток» и т. п., и «ва» пермское – «вода, река», а в целом название осмысливается как «приток-река» (по отношению к Оке) или «река с притоком» (по отношению к Яузе и другим притокам). Действительно, названия многих значительных рек образованы терминами «большая река», «река», «приток» и т. п. Однако в последнее время популярностью стала пользоваться гипотеза крупного русского слависта Г.А. Ильинского, выдвинутая им уже 70 лет тому назад, согласно которой название «Москва» имеет славянское происхождение. В его основе праславянский корень моск, имевший значение «быть вязким, топким» или «болото, жидкость, влага, сырость». Этот корень известен в русских словах мозг, промозглый (о погоде), в словацком слове moskwa – «недосушенный (мокрый) хлеб, собранный с полей (в дождливую погоду)». Такое значение корня «моск» позволяет предполагать, что название «Москва» («топкая, болотистая, мокрая») возникло в ее самом верхнем течении, там, где она вытекает из болота Москворецкая Лужа. Впрочем, и в черте города река далеко не всегда была одета в гранит, – здесь известно и обширное урочище Болото, и Балчуг (тюрк. – «болото, грязь»), лежащие напротив Боровицкого холма, с которого и начинался город. Сочетание Москва-река, Смородина отмечено в одном из древних российских стихотворений, собранных Киршей Даниловым. Гидроним Смородина (от смрад), часто встречающийся в былинах, совмещается и с другими реками, в частности с рекой Черная Грязь. Однако трудно допустить, что до прихода славян эта крупная река оставалась безымянной. Поэтому более убедительна гипотеза о происхождении ее названия из балтийских языков, детально разработанная В. Н. Топоровым [1982]. Согласно этой гипотезе реконструируются варианты исходной балтийской формы названия: Mask-(u)va, Mask-ava или Mazg-(u)va, Mazg-ava, имеющие общее значение «нечто топкое, слякотное, мокрое, вязкое», совпадающее со значением, принимаемым при славянской этимологии. Но приведенные реконструированные формы допускают и иное толкование названия. Подобно тому, как русское «вяз» означает не только болотистость (от вязнуть), но и извилистость (ср. вязать, завязывать), балтийский корень mazg также означает и топкость, и извилистость (ср. литов. raazgati – «мыть», но mazgas – «узел»). Такое значение также подтверждается реалиями: в пределах совр. границ города коэффициент извилистости реки Москвы составляет 2,2 (75 км длины при 34 км расстояния по прямой), т. е. река вполне имеет право называться «извилистая». В пользу этой вполне реалистичной гипотезы косвенно свидетельствует и то, что названия притоков р. Москвы и ближайших к ней рек имеют также балтийское происхождение.
Ну что ж, поверим научным изысканиям, из которых мне ближе всего пермский вариант: основа –
Яуза в конце XIX века
Самый главный из них, конечно, Яуза, но и древнее городище-крепость, и Кремль возникли на впадении Неглинки или реки Неглинной в Москву-реку. Левый приток главной реки имеет длину всего 7,5 км. Речка начиналась из болота западнее Марьиной рощи. Протекая с севера на юг по самой центральной части города (по нынешним Стрелецкой и Новосущевской улицам), 3-му Самотечному переулку, пл. Коммуны (Суворова), Самотечному скверу, Самотечной площади, Цветному бульвару, Трубной площади, Неглинной улице, по территории, занимаемой ЦУМом и Малым театром, по Театральной площади и площади Революции, Александровскому саду вдоль Кремлевской стены), река имела большое значение для жизни Москвы: на ней располагались мельницы, кузницы, мастерские. Еще в начале XVIII века Неглинка была чистой рекой с шестью проточными прудами, которые служили резервуарами для разведения рыбы и тушения пожаров. Но уже к середине XVIII века с ростом населения Москвы и развитием промышленности Неглинка была сильно загрязнена. В 1816–1920 годах река от устья до Трубной площади (участок в 3 км) была заключена в трубу, остальной участок постигла та же участь к 1912 году. Однако коллекторы загрязнялись, не вмещали расходов воды и в половодье и паводки нередко затопляли прилегающие улицы. К 1966 году создано второе устье Неглинки – сооружен коллектор длиной около 1 км и диаметром до 4 м, который от района гостиницы «Метрополь» следует напрямую под Никольской улицей, Ильинской и Варваркой и сливает воды в реку Москву в районе разрушенной гостиницы «Россия» (почти на 1 км ниже старого устья у Большого Каменного моста, где в гранитной облицовке остался зияющий выход трубы).
Почти пятнадцать лет я проработал после окончания Литературного института на Цветном бульваре в редакции «Литературной России», где заведовал отделом поэзии, был членом редколлегии. Именно от этой редакции я стал много ездить по России и Подмосковью как публицист. Прочитав тогда «Мой Дагестан» Расула Гамзатова, я даже испытал обиду: почему не написано в поэтической манере такой же книги о Московии с преданиями, обычаями, легендами?..
А еще, конечно, мы ходили с братом и друзьями по берегу невидимой Неглинки в знаменитые Сандуновские бани. Они, как и переулок, были названы в начале прошлого века в честь знаменитой актрисы-певицы Сандуновой. Так их зовут теперь, так их называли и в пушкинские времена. По другую сторону Неглинки, в Крапивинском переулке, как вспоминает Владимир Гиляровский, на глухом пустыре между двумя прудами, были еще Ламакинские бани. Их содержала Авдотья Ламакина. Место было трущобное, как и вся округа, бани грязные, но, за неимением лучших, они были всегда полны народа.
Во владении Сандуновой и ее мужа, тоже знаменитого актера Силы Сандунова, дом которого выходил в соседний Звонарный переулок, также был большой пруд. Здесь в 1806 году Сандунова выстроила хорошие бани и сдала их в аренду Ламакиной, а та, сохранив обогащавшие ее старые бани, не пожалела денег на обстановку для новых. Они стали лучшими в Москве. Имя Сандуновой содействовало успеху: бани в Крапивинском переулке так и остались Ламакинскими, а новые навеки стали Сандуновскими.
«В них так и хлынула Москва, – вспоминает «король репортажей, – особенно в мужское и женское «дворянское» отделение, устроенное с неслыханными до этого в Москве удобствами: с раздевальной зеркальной залой, с чистыми простынями на мягких диванах, вышколенной прислугой, опытными банщиками и банщицами. Раздевальная зала сделалась клубом, где встречалось самое разнообразное общество, – каждый находил здесь свой кружок знакомых, и притом буфет со всевозможными напитками, от кваса до шампанского «Моэт» и «Аи». В этих банях перебывала и грибоедовская, и пушкинская Москва, та, которая собиралась в салоне Зинаиды Волконской и в Английском клубе. Ну, при нас публика была попроще, но и литераторы, и футболисты, и прочие знаменитости сюда захаживали. Через два века любимые бани для многих из нас стали недоступными по цене.
Еще в XIX веке Неглинка сделалась одной из основных торговых улиц Москвы: здесь были построены пассажи – Голофтеевский, Солодовниковский, Петровский. Теперь в них модные и тоже недоступные для многих бутики. В начале 1890-х годов было сооружено здание Госбанка (архитектор К. М. Быковский, флигели – И. В. Жолтовский).
На Неглинке находилась гостиница «Европа» (затем «Арарат») с самыми дешевыми из шикарных кафе и ресторанов – со старой мебелью, росписью и подушками на диванах. Это был первый ресторан, куда я попал с отцом и где впервые попробовал настоящие, а не нынешние ларечные чебуреки.
В том месте, где заканчивается Крымская набережная (ее название происходит от бывшего здесь в старину двора, где останавливались послы Крымского хана), Москва-река, раздваиваясь, образует мыс, оформленный гранитными сходами-трибунами водноспортивной базы «Стрелка» (слева от нее – Водоотводный канал). Сооружение канала началось в 1783 году для того, чтобы в половодье воды Москвы-реки не разрушали опоры единственного тогда постоянного городского моста – Большого Каменного. Когда-то на месте канала была старица (древнее русло) Москвы-реки. Потом вся эта местность стала сплошным болотом, ежегодно заливаемым в половодье водой. Длина канала – 4 км, а ширина – от 30 до 50 м, при глубине около 2 м. Москвичи иногда, по старой привычке, называют его «канавой», но восемь красивых мостов и хорошеющие год от года набережные, облицованные гранитными плитами, делают Водоотводный канал настоящим украшением города.