Александр Беляев – Всемирный следопыт, 1930 № 10-11 (страница 12)
— Да, платина. Вот почему новокитежская верхушка недавно лишь узнала истинную цену платины, вот почему прииском «белого золота» заведует сам дьяк Дьячьей избы Кологривов, то-есть один из бандитов шайки «лесных дворян». Добываемую в Игумновой пади платину делят между собой: Кологривов, посадник и два-три человека из новокитежских верховников, вернее всего, из числа местных «министров». Их превосходительства — президенты и министры — приобретают на платину в Китае и Монголии мирские шелка да бархаты, а Кологривов отправляет свой пай или часть его через хребет Суйлегем к нам в Сибирь, в общую казну «лесных дворян».
— Да! Теперь, пожалуй, сошлись все концы! — проговорил задумчиво Косаговский.
— Концы сошлись! — подтвердил уверенно Раттнер. — Теперь я понимаю, почему, когда нажмешь на хвост «лесным дворянам», они смываются за границу. Мне понятно теперь также, почему мы не могли открыть «местопребывание глазного штаба «лесных дворян». Мы никогда не нашли бы их главштаб, потому что он обосновался в жальнике новокитежан. Но вот мы и вернулись снова к этому лесному кладбищу, а следовательно, и к записке Памфила.
— Да, продолжай ее расшифровывать! — сказал Косаговекий.
— Я думаю, что сейчас на жальнике, который в записке Памфила называется просто могилой, — заговорил Раттнер, — сидит шайка «лесных дворян», возможно, та самая, которую накрыли в болоте под станцией Танхой и которая все же пробилась в Монголию, так как мы с тобой не смогли доставить своевременно пулеметы. А тайга сейчас горит, по словам Федора.
— Будьте покойны! — откликнулся Птуха. — Я в этом деле не ошибусь. Подождите вечера, зарево видно будет.
— Огонь, повидимому, приближается к жальнику, — продолжал Раттнер. — Вот тебе и об’яснение первой фразы — «На могиле горячо». Вторая и третья фразы: «Шпанка в пузырь лезет», «Надо винта резать» — тоже легко объяснить. Полезешь в пузырь, когда тебя со всех сторон подпекает, и, конечно, нарежешь винты, если не хочешь сгореть живьем. А куда бежать? Ясно, в Ново-Китеж! Войти в Ново-Китеж на их условном языке называется: «взять Варшаву». Поэтому Памфил, выполняющий у «лесных дворян» обязанности связиста и по их приказу пробиравшийся к Кологривову, и пишет дьяку: «Чтобы взять Варшаву без шухера», то-есть, чтобы войти в Ново-Китеж незаметно, без шума, сними ментов, иначе говоря — сними сторожевых стрельцов, освободи дорогу. Вот и все!
— Вчера под вечер Кологривов получил записку Памфила, — проговорил задумчиво Косаговский. — Следовательно, «лесные дворяне» прошлой ночью вошли в Ново-Китеж.
— В крайнем случае войдут сегодняшней, — добавил Раттнер.
— А ведь, пожалуй, это дело и правда для нас вешалкой пахнет? — спросил беззаботно Птуха. — Выходит, значит, с одной стороны — черемися, а с другой — берегися!
— Опасность со всех сторон, это верно! — согласился Раттнер. — Возможно, что с «лесными дворянами» придет и сам Гришка Колдунов. О нашем исчезновении трубят, наверное, газеты всего Союза. Поэтому «князь сибирской шпаны» легко догадается, кто именно находится в ново-китежском плену. А Колдун давно ищет возможностей свести со мной наши старинные счеты.
— Что же делать? — спросил Косаговский.
— Сию же минуту скрыться, уйти в подполье! — поднялся решительно на ноги Раттнер. — Удобнее всего это сделать в Усо-Чорте. А вечером сегодня я через Клевашного назначу собрание шахтеров и других «рукодельных людей». Надо ускорить темп событий. В случае удачи мы одним выстрелом убьем двух зайцев: свергнем власть верховников и живьем захватим Гришку Колдуна!..
ЕГО КОВАЛ ОКТЯБРЬ
— Пуститя-то, товарищи-благородья, недалечка мы, до Ижевского вся!
Он просил, напевно растягивая слова, и широко открывал беззубую, странно яркую на сморщенном бледном лице дыру молящего рта.
Сверху, из распахнутых дверей облупленной теплушки смотрели на него глаза и штыки.
Заплеванный подсолнухом, липкий кисель перрона колыхался суматошной. горластой толпой. Мутное небо по-осеннему слезилось на ржавые рельсы путей, на изодранные крыши, облезлые бока надорванных паровозов, на осатанелые лица бородатых мешочников и плачущих оборванных баб.
Человек у теплушки, подняв голову, покорно ждал.
— Недалечка мы, пуститя-то! — снова начал он.
— Да ты кто есть-то, а? — перебивая, строго спросил широколицый сероглазый красноармеец в заплатанной гимнастерке, с наганом у пояса.
— Вотские ма! Удмуртен-лэн! — обрадовавшись вниманию, заспешил просящий. — Ма фронт бывал, ма в немчине плен бывал. Глазов нада… Четырех годов дома не бывал! — и вдруг, смешно распрямляя придавленную котомкой тощую спину, вотяк вытянулся и четко, уже почти без акцента отрапортовал:
— Шестнадцатого стрелкового полка, третьей роты, второго взвода рядовой Василь Терелейн, ваша благородья!
Теплушка загрохотала тяжелым, согласным хохотом:
— Наш, стало быть, фронтовой! — гудели голоса. — Из татар, што ли? Отстал он, ребята, по-царскому лепортует!
— Пустить, чего там! Слышь, из плена мужик!
Но сероглазый властно поднял руку и жестом задавил смех.
— Документ есть? — жестко сказал он вотяку. — Давай! А ржать тут, товарищи, промежду прочим, нечего. Тут воинский эшелон. Не к бабе под бок едете, а на белую гидру контра-революционного мятежа. Незнаемых людей приказываю не пущать!
Хохот замолк: лица вокруг засуровились. Удмурт засуетился и короткими закостеневшими пальцами, покопавшись в своей котомке, вытащил желтую оберточную бумажку, всю усеянную зелеными язвами печати. Командир читал ее долго, шевеля сухими тонкими губами, и, внезапно посветлев лицом, протянул вотяку свою широкую жилистую ладонь.
— Лезь, товарищ! — просто сказал он, подтягивая пришельца.
Василь стоял на грязном полу теплушки, окруженный кольцом весело гуторящих красноармейцев, и озирался с несмелой, хорошей улыбкой.
— Спасибо-та, благородья, спасибо есть!
— Благородья, брат, вывелись! — ответно улыбаясь, произнес командир. — Благородий ты брось. Здесь не царская армия, а Красная. Здесь товарищи!
— Седьмой эшелон, по вагонам! — грянуло вдоль состава.
Покрывая вой и суету толпы, густо ударил колокол. Взревела глотка гудка.
— Отправляемся! — через гам перрона выкрикнул командир. — Устраивайтесь, товарищи… Да! — словно вспомнив что-то, снова повернулся он к вотяку. — Тебе куда, — говоришь, за Ижевск?
— За Ижевскова, за Ижевскова, Глазовска уезды! — часто кивая, заторопился Василь.
— Не попадешь! — отчеканил командир. — В Ижевске восстание. Белая гвардия… Царя хотят: генералы, купцы, попы, — пояснил он, точно боясь, что удмурт не поймет. — Вышибать их едем, чуешь? Сойти бы тебе, товарищ: опосля лучше доедешь, а? — и нерешительно он заглянул в глаза Василя.
Тот нахмурился. По низкому бугристому лбу пробежали морщины и мысли.
— Царь-лэн, купцы-лэн, генерал-лэн, — медленно, раздумчиво произнес он, и командир понял, что эти слова не безразличны для удмурта. — Ижевска генерал-лэн… — повторил между тем Василь, — вотский бедный мужик, русский бедный мужик бьют? Да?
— Ну, бьют! — не понимая, ответил командир.
— Били и бьют… — прищурясь, еще медленнее промолвил вотяк. Потом вдруг вытянулся и, сгоняя с лица морщины, почти лукаво заглянул в зрачки краскома ясными открытыми глазами.
— Винта даешь, и ладна! — просто оказал он. — Твой вышибать и мой вышибать!
Вагон шатался. Разоренная, голодная Казань девятнадцатого года убегала назад.
Колеса эшелона, грузно грохоча, подминали под себя рельсы раз’ездов.
В горячем сумраке теплушки сияла раскаленная пасть железки и огненные жуки тлеющих папирос.
Василь лежал на нарах, лицом к стене, и теплая грудь спящего соседа матерински прижималась к его костлявой спине. В этом прикосновении было что-то отвычно-родное. На губах вотяка, как и там, в Казани, застыла растерянная, чуть умиленная улыбка.
Впервые за месяц бесконечного пути бесчисленных эшелонов из Двинска в Казань по его усталому, из’еденном у вшами телу разливалась тяжелая, нежащая волна горячей сытости. На губах еще теплилась вкусная горечь давно не пробованной, а сейчас вдосталь насосанной махорки. Но слаще сытости, слаще табаку, слаще горячей братской спины рядом были мысли о них. Его пустили в вагон, как равного, как человека. Сказали: «Товарищ»! Товарищ! И не важно, что накормили и дали курить, а важно, что хлеб, селедку и махорку для него отделили от себя. А у самих было немного. Но главное, сказали: «Товарищ», а не «вотская мышь».
Вотская мышь! Эти два слова преследовали Василя почти с рождения. Он родился и вырос, как трусливый мышонок, в сырой норе. Тощие поля, черная стена уральской лохматой тайги на горизонте. Село удмуртское. В нем только трое русских, — урядник, учитель и батюшка-поп. С ними всегда заодно, однако чем-то неуловимо чужой (деньгами, что ли?) — купец Саша Курелейн. Четыре царя — остальные рабы. Василь помнит. Весенний праздник Буна-лэн. Ночь душистая и светлая. За околицей ребята устроили «колесо»[19]).
Дети урядника и учителя — дерзкоглазые упитанные пареньки — налетели, били кулаками его, робкого Василя и его товарищей. Гнали, крича:
— Вотские мыши! Вон с колеса!
Был неурожай. Купец за долги взял корову. У лошади вздулся живот. Она лежала, хрипло дыша, заводя вверх налитые кровью белки. Отец плакал.