Александр Беляев – Всемирный следопыт, 1930 № 04 (страница 3)
— А большой гурт? — спросил князь.
— Однако, тысяча, — ответил Дамба. — И ведет его Кондауров, тоже товарищ из совхоза — большого двора.
— Да? — удивился Дакшин, — тысяча? — и встал. — Пойду ламе скажу. Тысяча— много. А вы чаюйте пока, — сказал он.
Балма, жена князя, угощала пастухов. Они пили чай, грызли сухие пшеничные лепешки. Монголка безмолвно и поспешно отнимала у них пустые деревянные чашки, чтобы наполнить их вновь соленым мутным затураном[7]), и так же торопливо и озабоченно протягивала гостям холодные куски баранины. Четырехугольные серебряные плитки с надписями молитв вздрагивали у нее на груди при каждом движении, на щеках горели, как маленькие ранки, две приклеенные красные мушки, и трехугольные массивные серьги украшали желтые лопухообразные уши. Это была знатная женщина, и одежда ее была ошеломительно пестра, как оперение попугая.
— Очень красивая, — сказал Дамба Шагдуру. — Смотри!
— Для такой жены нужно много золота, ох, много! — ответил Шагдур и задумался.
В юрту беспрерывно заходили обитатели улуса, расспрашивали пастухов о новостях из степи, о цели поездки и, узнав о совхозе, торопились уйти, чтобы скорее рассказать соседям о происшествии с гуртом Кондауроба и о больших домах, которые строит совхоз. Не прошло и часа, как весь улус знал о том, что в юрте у князя сидят два пастуха, которые едут в степь разыскивать потерявшийся скот…
IV. Коварный план
Вечером пришел Дакшин и передал пастухам, что лама их ждет к себе.
Лама был высок и тучен. Его дряблые бритые щеки висели над скулами блестящими кульками жира. Он сидел на седой шкуре степного волка, скрестив ноги, обутые в разукрашенные бисером и цветными шелками унты. Совсем нагой мальчик-монгол, прислужник ламы, стряпал в углу юрты на столе, около которого лежала грудой хозяйственная утварь и пельмени.
— Вы пастухи из совхоза? — спросил лама вошедших.
Те кивнули утвердительно головой и остановились у входа, ожидая приглашения войти.
— Садитесь же! — Монах подвинул свое грузное тело, освобождая пастухам место на шкуре рядом с собой.
— Слышал, — сказал, он, — люди говорят: большой совхоз строят, машины везут, скот покупают.
— Да, — сказал Дамба, — большой двор, хорошо! Машины из молока масло делают, хозяин говорит — все можно делать… Кость можно делать[8]).
Лама засмеялся и, подражая ему подобострастно захихикал Шагдур.
— Врет твой хозяин! — сотрясаясь густым смехом, закричал лама — Врет!
— Врет, — подтвердил Шагдур.
Дамба обиделся.
— Че ему врать, пошто так говоришь? Хозяин не врет. Хозяин говорит — бедным пастухам хорошо будет.
— Обманывает он тебя, — вдруг перестал смеяться лама. — Обманывает. Ему работников нужно, а потом он вас всех обманет.
— Нет, — встряхнул головой Дамба, — сам видел. Завод большой! Железа много везут… дерева… Нет, сам видел.
— Завод монголу плохо, — сказал лама. — Монголу степь нужна, а не завод. Шум будет, ссора будет… Плохо монголу завод. Что в учении сказано? — повысил он голос. — Чему Будда учил? Худое это дело…
Дамба никак не мог понять, почему так сердится на совхоз лама.
Шагдур подвинулся ближе к монаху и что-то тихо на ухо говорил ему. Лама, раскачивая громадный отвисший живот, беззвучно шевелил толстыми, как разъевшиеся дождевые черви, губами и неодобрительно посматривал на Дамбу.
Кончив стряпать, голый мальчик стал варить в бурлящем на очаге чану пельмени. Принес араку.
Пили пахнущую простоквашей, теплую монгольскую «водку», ели пельмени и бараний жир. Шагдур быстро пьянел. Он хвастался, что лучше всех-в степи ездит на лошадях. И, желая угодить гостеприимному монаху, бранил совхоз и русских из совхоза. Дамба молча выпивал беспрерывно подливаемую ему в чашку араку (нельзя обидеть ламу — надо пить) и вслушивался в бессвязную болтовню Шагдура. Обидно было ему, что Шагдур поносит Прыжака, но он не мог найти слов, чтобы оправдать «хозяина».
— Вот такие из молока ладят, — встрепенулся Дамба, увидев роговые пуговицы на халате ламы. — Сам у хозяина видел… А ты говоришь — врет!
Лама и Шагдур опять засмеялись, и опять замолчал Дамба, придумывая, чем бы удивить ламу и восстановить честь Прыжака.
Пришли гости. Их было трое: два монгола — гололицых, похожих на китайцев, с длинной тонкой косичкой на макушке— и заросший до глаз бородой русский. Бородач был одет в потрепанный английский френч и остроконечную монгольскую шапку..
— Друг большого русского князя, — сказал лама. — Очень большой человек…
Пришедшие монголы сейчас же принялись за араку. Они пили ее, смачно чмокая, морщились, посмеивались своим мыслям и благодарили ламу за угощение, кивая удивительно круглой, как орех, головой.
Бородач почти не пил. Он говорил с Шагдуром о совхозе, о России, выспрашивая о месте постройки завода и о скоте, который гонит через степь Кондауров.
Опьяневшие гости обнимали Шагдура и Дамбу, визгливо пели о жгуче приятной араке и беспричинно смеялись, как веселящиеся дети..
Мальчик-монгол давно спал, свернувшись клубком около стола; лама дремал, развалившись на шкуре и широко разинув гнилозубый рот, а попойка все продолжалась.
— Эй, Шагдур, — сказал Дамба. — Идем, пора. Завтра с солнцем дальше надо.
Шагдур посмотрел на Дамбу и не ответил. С горящими глазами и с красным от волнения лицом он слушал русского.
«О чем они говорят?» — подумал Дамба и насторожился.
— Тогда денег много будет… русский князь, что за границей живет, очень щедрый… — поймал он конец фразы.
И опять нагнулся к уху бородача Шагдур и, что-то поспешно шептал.
— Шагдур, отдыхать пора! — крикнул еще раз Дамба! — Идем! _
— Сейчас, — откликнулся Шагдур.
Он встал. За ним поднялся и русский. Все вышли из юрты.
Луна ползла еще низко над степью, но было уже светло, как в разгар полнолунной ночи.
Любопытство завладело Дамбой: «Какие деньги? Какой богатый князь?»
Он шел впереди, напрягая слух, чтобы не пропустить ни одного слова из разговоров русского с Шагдуром. Но они больше не говорили.
В юрте Дакшина спали. Шагдур и Дамба улеглись на приготовленные для них потники. Г дето далеко кричал бык, пережевывали жвачку загнанные на ночь в загон около юрт коровы. Звуки были знакомы, обычны, и Дамба задремал.
Его разбудил едва уловимый непонятный шорох. Приоткрыл глаза. Шагдур крался к выходу, он полз осторожно, пытаясь выбраться из юрты незамеченным. Дамба притаил дыхание. Когда Шагдур скрылся за пологом, Дамба приподнялся на локтях и прислушался.
— Ты, Шагдур? — спросил голос русского.
— Я, тише! — ответил Шагдур. — Разбудишь. Монгол слышит, как трава растет — тише!
— Да, да, — зашептал русский. — Вот деньги — задаток, а когда сделаешь — все. Завтра выезжай в степь. Как встретишь гурт, помни, сворачивай сразу на Новый летник. Люди русского князя будут там. Возьмут гурт ночью. Никто не узнает; ты уйдешь в степь. Нужно скот не подпустить к русской границе — веди стороной.
— Знаю, — ответил Шагдур. — А как Дамба помешает? Он любит русских, он— их товарищ. Ох, любит он хозяина совхоза.
— Лама задержит, — сказал русский. — Утром захромает его конь. Дамба останется здесь, а если уйдет…
Голос русского снизился, и Дамба не расслышал последних слов.
Опять зашуршала трава у входа, на момент юрта наполнилась лунным светом, и в нее вполз Шагдур. Он посмотрел на притворившегося спящим Дамбу и лег на свое место.
Мысли Дамбы были спутаны:
«Шагдур хочет гнать скот опять в степь… Шагдур обманет Прыжака… Они сговорились с богатым князем и ламой… Охромят моего коня… отобьют гурт… угонят от совхоза… будут кочевать в степи. Ай, что делать?…»
Дамба лежал с широко открытыми глазами, прислушиваясь к тишине спящего улуса. С каждой проходящей минутой росла тревога и поднималось озлобление против князя, ламы и подкупленного Шагдура.
«Они хотят заставить бедного пастуха работать на них, пасти их стада. Надо предупредить Кондаурова о готовящемся нападении и спасти гурт…»
Решение пришло как-то сразу.
«Ехать сейчас, пока здоров конь, пока спит Шагдур. Утром будет поздно».
Дамба нащупал свой нож. Он был на месте, у пояса, около туго набитого табаком кисета. Осторожно, чтобы не разбудить лежащего рядом Шагдура, Дамба прокрался к выходу и выскочил из юрты.