Александр Беляев – Всемирный следопыт, 1927 № 06 (страница 16)
Один раз только взревел джул-барс. Мы замерли. Подошел ко мне Шевченко и говорит:
— Дело неладно. Надо Колышева искать.
И мы пошли в тростники. Ночь была изумительная. Легкий морозец. Впереди низко-низко — не как у нас — над самым горизонтом дрожали крупные, яркие звезды. И над головой целый шатер звезд. Мы ходили, кричали, но в темноте трудно было что-нибудь разобрать. И мы не нашли Колышева. Мы надеялись, что он давным-давно вернулся к кострам и преспокойно дожидается нас. И вернулись. Но его не было…
Тревога напала на всех. Большая беда для экспедиции потерять человека…
Тревожная была ночь. Лошади сбились к огню — значит поблизости был джул-барс. Мы бросали кверху зажженный тростник, чтобы дать знак Колышеву. Но он не являлся.
И на утро, знаете, — на утро мы нашли его… На берегу арыка, километрах в двух от стоянки. Он лежал на другом берегу. Ноги к самой воде, чуть примерзли даже, лежит ничком — голова на правую руку, левая в сторону откинута, а поддевка на спине вся разодрана, и лохмотья смешались с кровью. На нашем берегу я нашел его кинжал и кучу срезанного тростника, тут же валялось и ружье его, — оба патрона были выпущены. Ах, как я попенял ему, что он не взял пуль!.. Около ног Колышева лед не притаял. Мы поняли так, что он был мертв и застыл. С нами был фельдшер. Мы перебросили через арык срезанный тростник и переправили фельдшера первым. А сами не спускали с него глаз и следили за каждым его движением на том берегу. Он долго щупал застывшее тело, наклонялся к нему и, наконец, крикнул:
— Жив! Жив!
— Мы перенесли Колышева и отправились в Дурт-куль — сначала на верблюде, потом на арбе. Он все время был без сознания. Так наша экспедиция и лишилась милого товарища. Я долго его потом не видел… — Рассказчик замолк. Спустя минуту он медленно поднял голову и вдруг, спохватившись, сказал:
— Не пора ли нам?
Восток уж наливался ярким румянцем. Мохнатые лапы, тянувшиеся из темноты, снова стали ветками. От теплины пахло отсыревшими головнями.
Охотники быстро поднялись, взяли ружья и отправились к реке, чтобы захватить зорю. По дороге спутники Иосифа Ивановича попросили его закончить рассказ. И тот продолжал.
— Я много потом охотился, много объездил мест. Когда мы возвращались в Дурт-куль, мы не думали уже найти Колышева в живых после тяжелого пути в арбе. Въехав в город, я прямо на Дельфине, никуда не заезжая, направился к больнице.
— Жив, — спрашиваю, — Колышев?
— Жив, — говорят.
Я быстро вбежал. И какая же была встреча! Я так и кинулся к нему. Мы обнялись по-братски.
— Выжил, — говорит он мне. — Только теперь, Юз, я полный инвалид. Пять ребер, брат, вырезали, и обе ноги не действуют.
И рассказал.
— Тогда, — говорит, — как вошел я в тростники, фазанов попадалось мало. Убил только пару.
Это — те два выстрела, что мы слыхали первыми.
— Дошел до арыка, вижу на том берегу тростник гуще, и оттуда, стая за стаей, вылетают фазаны. Низко так. Слетят к воде, напьются и опять в ту сторону. Стрелять отсюда, думаю, нет смысла, — все равно будут падать на том берегу. Меня охота разобрала. Дай, думаю, перейду. Вынул кинжал и начал тростник резать, чтобы через арык перебросить. Только это я как-то случайно повернулся и вдруг вижу — с того берега из густого тростника высунулась громадная голова — голова и передние лапы. Джул-барс присел перед прыжком и нацеливался в меня. Я бросился к ружью, когда джул-барс был уже в воздухе. Больше, брат, я ничего и не помню.
Ах, как я ему предлагал свою четырехстволку с пулями! Вы поймите — дробь на джул-барса! Я мерил джул-барсов — около трех метров, если вытянуть во всю длину с хвостом. И вес до двухсот шестидесяти килограммов. А тут два заряда, дроби… Вы понимаете — два заряда утиной дроби!
Но выстрел или огонь, очевидно, все-таки испугали джул-барса. Он на лету сделал конвульсивное движение и промахнулся— вместо того, чтобы попасть на грудь своей жертвы, как обычно делают джул-барсы, он перелетел через нее. Но задней лапой все-таки задел по спине. Задел только — и от этого косвенного удара Колышев перелетел через арык — метров за шесть — с развороченной спиной.
Желтый Глаз появлялся то тут, то там, перебегая иногда на десятки километров. Он был жесток и неуловим в борьбе. Он чуял, что его выслеживают, и всегда ловко избегал опасности. Долгие дни борьбы сделали его зрелым и хитрым. На группы врагов он не нападал, но и не упускал их из виду — и стоило одному из группы отстать, как он расплачивался за это своей жизнью. Немало уж двуногих корчилось под тяжелой лапой Желтого Глаза, не один раз перегрыз он трепетное горло своей ненавистной жертве.
Так началось и в этот раз. Желтый Глаз выследил двуногих, которые расположились в редком тростнике. Вскоре один из них отделился и пошел вглубь. Желтый Глаз притаился по ту сторону арыка. Вот двуногий враг рядом, вот он, по обыкновению, начинает хозяйничать в зарослях — сбивает птиц, крушит тростники.
Гневным янтарем вспыхнули желтые глаза, огненной ненавистью вскипело сердце звериное. Подполз Желтый Глаз к самому берегу, упруго сжал тугой лук тела, бросок — и он в воздухе. Но — прямо в глаза — огонь и гром. От острого укола дернулся кверху, задней лапой попал во что-то мягкое, живое и с яростью оттолкнулся. Впереди была непонятная тьма, вместо глаз торчали острые занозы— и Желтый Глаз заревел. Это был вопль отчаяния. Он слышал потом, как кричали его враги, очевидно, преследуя его, и шел от них, натыкаясь на стволы и колючки. Он не мог понять, что сделал с ним враг. Отчего он не знает, куда и как двигаться? Желтый Глаз тер себе морду лапой, стараясь вытащить колющие занозы — ранки от дроби — и чуял кровь. Неуверенно и неловко тащился он в чащу. Хищники недоумевали, но, по привычке, отбегали в сторону.
Настал день. Желтый Глаз лежал, не понимая, что значит эта полная тьма, эта непрерывная ночь, потому что не знал, что он ослеп. Время от времени он махал лапой около морды, как будто стараясь что-то сдернуть. Вот он сейчас заденет, что-то там откроется, и он сразу все увидит. Бодро встряхнется и снова начнет борьбу с ненавистными врагами. А голова горела и никла. Мучила жажда. Чутьем подполз к воде. Совал морду в холодную воду — голова приятно ныла.
К вечеру дунгузы сутолочно шли на водопой. Вдруг передние отчаянно зарыкали и ринулись назад, давя встречных — в необычном месте, у кабаньего водопоя лежал сам властитель тростников. Но стадо в недоумении заметило, что властитель на этот раз не наказал никого, не рявкнул, словом, никак не изъявил своего гнева. Остановились, повернули тупорылые морды — и вернулись. В некотором отдалении от Желтого Глаза недоуменно остановились…
На переполох явились шакалы, разогнали дунгузов и заняли их место. Они переглядывались, и с каждым часом на шаг приближались к нему.
Желтый Глаз предчувствовал неизбежное восстание своих недавних рабов.
На следующий день он ощутил голод. Теперь он лежал в-забытьи, и только по временам вскидывал голову, когда привычное ухо ловило недалекие звуки, но тяжелая, горячая голова снова падала.
Ночью шакалы своим полукругом прижали его к воде. Когда они слишком дерзко приближались, Желтый Глаз гневно фыркал и заносил лапу — полукруг немного раздавался, но не надолго. С каждым часом Желтый Глаз заметно слабел. К вечеру его снова окружили шакалы. И, собрав разбитые силы, чуя смерть, Желтый Глаз заревел, как бы давая знак тому — двуногому, — что он победил.
Шакалы, однако, не разбежались, поджав зады, от этого грозного окрика, а только на минуту отпрянули. Потом они стали смелее. Какой-то дерзкий подкрался было сбоку, но лег под тяжелой лапой Желтого Глаза. Дальше началась агония. Шакалы лезли, напирали, притиснули. Желтый Глаз в отчаянии ринулся в этот рычащий и лающий мрак — и вмиг десятки челюстей впились в его когда-то могучее тело…
9 мая состоялась первая московская конференция подписчиков журнала «30 Дней собравшая в Камерный театр свыше 1.000 человек. В президиум были избраны: М. Кольцов, Ф. Гладков, А. Серафимович, Ф. Березовский, А. Жаров, Е. Зозуля, А. Гус, А. Аграновский, П. Краснов, В. Нарбут, В. Регинин, 3 представителя от подписчиков и 1 от типографских рабочих. Почетными членами президиума избираются: М. И. Ульянова, С. И. Гусев и Демьян Бедный.
Конференция открылась речью М. Кольцва о Дне Печати и 15-летии «Правды». Затем выступил зав. ред. «30 Дней»— В. Регинин, отчитывавшийся перед читателем в работе редакции. Один за другим появлялись на трибуне читатели с деловой критикой своего журнала.
В антракте состоялся сеанс оди временной игры: ав. шахматным отделом «30 Дней» Н. Д. Григорьева с подписчиками, был организован книжный базар «ЗИФ»-а, лотерея-вертушка и т. д. В заключение — прекрасный концерт, закончившийся уже в первом часу ночи.
ЭЛИКСИР ЖИЗНИ
Серьезный молодой человек в больших роговых очках, с дорожным мешком за плечами, свернул с шоссе и пошел проселком по направлению к деревне. Это был студент, предпринявший небольшую прогулку по лесу, чтобы спокойно, в уединении подзаняться перед экзаменом. В летние месяцы асимейские леса кишат такими серьезными юношами, решившими поработать в одиночестве. Правда, не все занимаются этим в лесах: некоторые предпочитают берег моря, другие — прилавок бара.