Александр Беляев – Всемирный следопыт, 1927 № 06 (страница 10)
И многие баи теперь молча копили злобу так же, как еще недавно приходилось глотать обиды байгушу Джанпеису.
Так мстил я обидчикам, сначала оставляя в стороне тех баев, от которых не видел в прошлом обиды. Но, ездя теперь везде и приглядываясь, я понял, что, если меня теперь встречают с приветом и почетом, то байгушам так же тяжело живется, как когда-то и мне. Один хозяин посмирнее, другой посердитее, но все норовят каждую жилу, каждую кровинку своего работника вытянуть себе на пользу, платя за это как можно меньше.
И чем больше проникали мне в голову такие думы, тем больше стал я удаляться от праздников и сборищ, тем больше — тянуло меня в одиночество — разобраться с мыслями, бродившими в моей голове. Уедешь, бывало, далеко в степь, разложишь костер, да и просидишь целую ночь до зари в тяжелом раздумьи. И почему это так на свете, что — как богатый человек, хотя будто бы и не плохой, так и тянет из бедняка всю его силу.
И, наконец, додумался я до того, что иначе и быть не может. Ведь, если не будет человек пользоваться дешевым трудом или имуществом другого, то и богатства себе не составит. Стал я внимательнее вглядываться в жизнь, что проходила перед моими глазами, и, чем больше вглядывался, тем более укреплялся в этой мысли. В одном месте, глядишь, богатый нанимал бедняка чуть не за одни харчи, в другом, пользуясь несчастием, отбирал за бесценок скот или другое какое имущество. Понял я, что каждое богатство всегда составлено из целой горы чьих-нибудь несчастий.
Что сделать для того, чтобы этого не было, я не знал, но только, когда при мне обижали какого-нибудь бедняка, вспоминал я прежнюю горькую жизнь и переживал обиду, точно обижали меня самого. Пробовал открыто вступаться за обижаемых, но выходило еще хуже: уговоров моих не хотели слушать, но нередко после такого заступничества хозяин прогонял батрака и говорил: «Ступай к Джанбатыру — он жалостливый, а мне тебя не нужно!»
Понял я, что один человек своей силой тут ничего сделать не может. Другое дело, если все бедняки дружно пойдут против обидчиков, — ведь бедняков во много раз больше, чем богачей.
Стал я тайком толковать с байгушами, — нельзя ли как-нибудь беднякам сговориться. Все со мной согласились, но такого знающего человека, который сумел бы соединить всех и управлять нами, как наездник поводьями направляет коня, — такого человека между нами не находилось.
Оборванные, забитые пастухи более всего боялись, чтобы хозяин не выгнал их зимой на мороз да голодовку. Да и летом у кого, кроме того же бая, работы и корма добьешься?!
Вздыхали бедняки, покачивали головами и говорили: «Верно, друг Джанбатыр, но только поодиночке мы ничего не добьемся, а с голоду подохнем!»
Так и тянулось дело, пожалуй, с десяток лет. Крепко скалили на меня зубы баи. Но беднота степная была за меня, и баям так и не удавалось отомстить мне. Не раз подкупали они богатыми посулами наиболее смелых джигитов, которые были на серединке между ними и бедняками. Но ни один не решился напасть на меня где-нибудь врасплох— знали джигиты, что не сдобровать им тогда от мести байгушей.
Как раз в эти годы начала степь волноваться.
Царские начальники нагнали в наши вольные испокон веков степи русских переселенцев. Лучшие наши земли и пастбища, не спросясь нас, нарезывали немцам-колонистам. Пойдет на летнюю стоянку киргизский род, — ан вдруг на кочевом его пути землянки выросли, привычный ход перепахан, а водопой весь окружен огородами да посевами.
Завоют киргизы, заскрипят зубами, да делать нечего. Пробовали было мы самовольно погнать новых засельщиков, да и сами не рады были. Живо начальство нагнало казаков. Ну, а казачий постой стоил многого, — чисто бывало после них в аулах, и казачья нагайка проезжалась по киргизу часто даже и не в наказание, а просто потому, что рука у казака размахнулась. Зашумела степь, как растревоженный улей, а баи лисами забегали от нас к начальству — нас раззадоривают, а начальству, с которым быстро сдружились баи, в ухо на нас нашептывают. Сильные баи от нашествия русских не только ничего не теряли, но многие даже выигрывали. То скотину русским с барышом продадут, то у захудалого русского сбрую или еще какое добро по дешевке купят. Известно, — деньги везде себе поживу найдут.
И вот как снюхались наши баи с русскими, так и поняли, что подошло им удобное время от меня отделаться и с лихвой отомстить за все принесенные им неприятности.
Сгорит у переселенца гумно, или ночью скот угонят, или посевы потравят, — а это все частенько таки случалось, — сейчас шепчут мои враги царскому начальству: «Все это Джанбатыркины да его разбойной голытьбы дела!» Где нужно, и свидетелей подкупят. Туго пришлось мне, да выручала беднота, которая стояла за меня горой: всегда заранее предупредят.
Наконец столько накопилось за мной и настоящих и выдуманных грехов, что взялось за меня начальство вплотную. А баи вперед забегают, да дорожку перед ним разметают.
Раз, когда заехал я в знакомый аул, мигнул мне оборванный пастушонок, а, когда я распрощался и уехал в степь, подскакал ко мне джигит и скороговоркой бросил: «Уезжай, Джанбатыр, как можно дальше! Ночью окружат нас казачьи отряды, в кольцо тебя возмут, — и Ак-Юлдуз не выручит, пулей достанут. Торопись, Джанбатыр!» Сказал, повернул коня, — и только пыль за ним завихрилась…
В ту же ночь ушел я от того аула ни много, ни мало как верст на полтораста— досталось Ак-Юлдуз порядком. А через неделю мы с ней переезжали уже бухарскую границу.
В бухарском эмирстве я задержался недолго, — дружил эмир с царскими властями. Пришлось перебраться к туркменам. Народ они гостеприимный, и такому джигиту, каким был я, всегда было готово угощение. Но не по сердцу было мне питаться чужим хлебом, вот и нанялся я в почтари и стал возить пакеты между Каршами и Керками. От этого заработка, правда, не разживешься, но на корм себе и коню хватало, а прежняя жизнь выучила довольствоваться немногим.
Но и здесь жизнь шла также, как и у нас: бедняку жилось не легче, а баи так же катались, как сыр в масле, да выжимали сок из тех, кто послабее.
Завел я и здесь дружбу с бедняками и принялся за прежние разговоры.
Вернулся я раз из Каршей, сдал пакеты, отпустил подпругу у седла и, поставив Ак-Юлдуз на выстойку, принялся за вкусный пилав. Вдруг поманил меня пальцем служащий столовой. Отошли мы на задний двор, — он и шепчет торопливо: «Веди свою лошадь будто на водопой, а тайком выбирайся из Керков. Сегодня на базаре говорили, что неладные про тебя слухи пришли. Хочет наш бек выдать тебя царскому начальству. Что ты там зарезал, что ли, кого?» — Нет, — говорю, — никого не зарезал. — «Ну, — говорит, — это дело твое… Только не мешкай, коли головой дорожишь!»
Вернулся я в столовую, покурил, встал, потянулся.
— Эй, хозяин! — кричу послышнее, — побереги мои куржумы да гляди покрепче, — большие в них деньги хранятся.
«А ты куда?» — спрашивает хозяин.
— Коня вымою, — видишь, сколько поту налипло, — ответил я и неспешно повел Ак-Юлдуз к Аму-Дарье.
Прошел я, не торопясь, по берегу, поболтал с паромщиками, послушал новости и выбрался в кишлак, тянувшийся вдоль Аму-Дарьи.
Там попоил я коня, сел и ходкой рысью пошел между садами забирать в сторону афганской границы.
После коротких сумерек опустилась ночь. Я уже считал себя спасенным, да и убрался бы благополучно, кабы не пожалел мою Ак-Юлдуз. Сто шестьдесят верст прошла она в эти сутки, да еще сорок верст считали от Керков до афганской грани.
Отъехав верст двадцать, решил я на часок дать коню передышку. Отпустив подпруги, привалился около стены заброшенной туркменской усадьбы, да сам не знаю, как и задремал. Только слышу, — встрепенулась Ак-Юлдуз, ходившая на воле, и бежит ко мне. А я знал, что никогда попусту конь мой не тревожится. Быстро подтянувши на всякий случай подпруги, прислушиваюсь. Дорога из города шла по прибрежным пескам, но невдалеке от моего привала делала поворот на каменное взгорье.
Сначала почудились мне неясные шорохи, но только хотел я приложить ухо к земле, как тишину вдруг сразу прорвало, и совсем рядом со мной бешено застучали десятки конских копыт.
Одним прыжком очутился я в седле и гикнул Ак-Юлдуз. Несмотря на усталость, резво взяла моя кобылка, и шум погони стал уже стихать, как вдруг Ак-Юлдуз сделала такой скачок влево, что я еле удержался в седле. Вглядываюсь в темноту и больше слышу, чем вижу, что наперерез мне продирается сквозь сады кучка всадников. Еще прибавила ходу Ак-Юлгуз, — и эти всадники остались сзади.
Скачу без дороги, и одна мысль сверлит голову: «Только бы не отбиться от направления на афганскую границу!» Как вдруг слева наседает еще отряд.
«В кольцо взяли, — думаю, — но еще поборемся, — ведь подо мной Ак-Юлдуз, лишь бы пулей не достали». Только успел подумать, как в темноте засвистели пущенные наугад пули.
«Ну, — думаю, — этак не скоро попадете, а до рассвета я вас всех растеряю».
Выскакал я на дорогу, и еще ходче пошла Ак-Юлдуз. Погоня постепенно стала отдаляться и, наконец, я потерял преследователей из виду. Не впору, видно, их коням равняться с Ак-Юлдуз! Стал я сдерживать коня: «Пускай передохнет, ведь не знай сколько еще скакать приведется». Стало светлеть. Я скачу спорым махом да осматриваюсь, словно загнанный волк.