Александр Беляев – Всемирный следопыт, 1926 № 07 (страница 8)
Михайлы не было видно. Тогда Максим вытащил из-за голенища огромный нож и пополз по обледенелой палубе к снастям, на которых был поднят парус. Но силы оставили его. Он почти примерзал к полу. Только теперь он почувствовал, как холодно ему. Покорно, как ребенок, он уронил голову и стал тихо карабкаться к каютке.
Там, в темноте, он наткнулся на Михайлу, который свернулся клубком и тихо стонал.
— Плохо наше дело, — склонившись к самому уху Михайлы, прошептал Максим. — Ты слышишь? Мы погибаем…
Михайла зашевелился. От слов товарища у него совсем похолодело сердце. Он хотел что-то сказать, но язык не повиновался. Он только прижался ближе к Максиму и смотрел куда-то во мрак своими оловянными от муки и тупого отчаяния глазами.
Рыбница, брошенная ловцами на волю шторма, металась из стороны в сторону, то поднимаясь на вершину бурливой, клокотавшей стремнины, то вдруг с треском срываясь с нее. Рея с парусом терлась о мачту. Дробно и четко рассыпались по палубе ледышки.
От холода и отчаяния ловцов била сильная дрожь. Ноги и руки коченели и стали будто чужие, а по всему телу расплывалась тяжелая сковывавшая вялость.
Максим опять приник к лицу Михайлы и умоляющим, неузнаваемым голосом протянул:
— Хорошо бы чайку. Душа бы отошла. А тогда можно опять как-нибудь побороться… До рейда недалече…
Михайла зашевелился снова. Надежда, как слабый, чуть тлеющий огонек, засветилась в нем и влила в ослабевшие члены бодрость. Кое-как добрался до своего кармана и полез за спичками. Достал. Чиркнул одну. Сломалась. Другую. Не горит. Еще и еще. Спички оказались подмоченными. Тогда отчаянье с новой силой охватило его. Руки опустились.
Во мраке Максим видел, как скорбно и безнадежно опустилась голова товарища. Его глаза на мгновенье вспыхнули и потухли..
— За-мер-заю!.. простонал он.
Максим прижал его вплотную к себе и как-то сразу надломился и сам.
— Ближе! Ближе!
Михайла!.. Вот так!..
Подыми голову и дыши на меня, а я на тебя. Будет теплее.
Вдвоем не замерзнем.
Михайла, как беспомощный ребенок, приник к старшему товарищу. Тот обхватил его. Оба присмирели, с тупой покорностью прижимаясь друг к другу.
Ноющая боль скользила по телу, подкрадываясь к тяжело дышавшей груди. Оба застыли, не будучи в силах пошевельнуться. Сердце их ныло и замирало. Сильно клонило ко сну… Максим чувствовал, как все ниже и ниже опускалась голова Михайлы и замедлялось его дыхание. Наконец, руки Михайлы разжались, и он медленно повалился на пол.
«Должно, уснул», подумал Максим, и вдруг сам ощутил непреодолимое томление и сонливость. Голова его склонялась все ниже и ниже. Глаза смыкались, и он, как во сне, стал погружаться в какое-то светлое и теплое пространство…
А холодные, взбешенные потоки воды, заливая палубу, прорывались в крохотную каютку и, быстро замерзая, превращали двух прижавшихся друг к другу ловцов в одну сплошную ледяную глыбу…
Уже который раз жена Максима выходит с ребятами к морю встречать ловцов, Ребята ежатся от холода. Прижимаются к матери и все пристают:
— Мамка скоро вернется отец? Не видно рыбницы?
— Сулился притти сегодня, да рази с красноловья скоро вернешься! Почитай, не вернется и завтра. Вишь, шторм-то какой!
Побродив по берегу, шли снова домой и часто по дороге оглядывались в сторону моря. Не видать ли там из-за волн знакомое судно?..
Но впереди расстилалась бесконечная даль седого, взлохмаченного и бурливого Каспия. Серые злобные волны, как грозные великаны, неустанно и стремительно неслись со всех сторон и с страшным ревущим стоном, перебегая песчаные отмели, рассыпались на обледенелом, пустынном берегу.
Рудокоп Оладья.
Рассказ Р. Бич.
— Кто староста твоей смены? — спросил только что прибывший на прииск «Мидас» золотопромышленник Финлей своего компаньона.
Тот указал на человека, приводившего в порядок одну из шлюз в шахте:
— Это старик «Оладья» Симмз, мой старый приятель по Даусону.
Финлей громко расхохотался, ибо человек, на которого ему указали, отличался непомерным ростом, удивительно нескладной фигурой и был одет в неописуемо грязный костюм. Он был без куртки, и его широкие, испачканные штаны еле держались на подтяжках устрашающей ветхости. Обут он был в громадные болотные сапоги не по ноге. Платье болталось на нем так, что казалось, будто от малейшего неосторожного движения оно спадет с него и он возникнет из его пены, как некая Афродита. Лицо его было покрыто жесткой седой щетиной, имевшей такой вид, точно ее подстригли тупыми ножницами, а над этой зарослью величественно подымалась сияющая куполообразная голова.
— Он всегда был лысый?
— Нет. Он вовсе не лысый. Он бреет голову. Раньше он носил длинную гриву, служившую пристанищем всевозможных лесных и прочих насекомых. Это так нравилось ему, что он с каким-то нелепым суеверием избегал парикмахеров и отбивался от них с револьвером в руках. Но вот однажды Хэнк (это его настоящее имя) взялся печь оладьи и при этом так энергично потряс сковородку, что тесто угодило ему прямо в его первобытный лес. Хэнк обрушил на ущелье, где это происходило, такой водопад брани, что его потом пришлось дезинфицировать. С тех пор он известен под именем «Оладьи» Симмза. Теперь он бреет голову начисто, как бильярдный шар. Он прекрасный рудокоп и притом прямой и честный парень.
На «Мидасе» началась промывка золота. Длинные парусиновые рукава вились ручьями от запруды вдоль по дну, похожие на исполинских змей, и шорох гравия в шлюзном желобе мелодично сливался с шумом текущей воды, звоном инструментов и пением стали, впивающейся в скалу.
В больших белых палатках за скалами спали пятьдесят человек ночной смены; на этой работе отдыха не полагалось: работали день и ночь, не признавая ни праздничных дней, ни передышки. Ведь в их распоряжении было только сто дней, — на больший срок Север не допускает хищников врезаться в его недра.
Прииск лежал у подножия прелестных, заросших мохом и ветлами, пригорков; склоны ущелья были усеяны палатками и хижинками, и везде, от водоема до горных вершин, кропотливо и терпеливо люди копали и взрывали почву, и следы их с каждым днем становились заметнее на замкнутом лице пустыни.
Золотопромышленники Финлей и Дэкстри смотрели на эту сцену с глубоким волнением; борьба с неуступчивой почвой за богатейшие сокровища, наконец, увенчалась успехом.
Они взглянули друг на друга и улыбнулись с тем взаимным пониманием, которое сильнее всяких слов.
Старик «Оладья» спустился в выемку, наполнил шайку землею прямо из-под ног рабочих и стал промывать ее в луже; окружавшие наблюдали за ловкими движениями, которыми он вертел шайку. Затем компаньоны высыпали осевший желтый осадок горкой, рассчитали его возможный вес и вновь радостно рассмеялись.
— Давно же я жду этого дня, — сказал старик «Оладья». — Я перетерпел все ужасы пионерства от Мексики до Полярного Круга, но я не жалею об этом, так как теперь мы нашли настоящую жилу.
Пока он говорил, два рудокопа бились над большим камнем, только что вырытыми ими из земли; вычистив и вымыв, они, спотыкаясь, понесли его обратно к очищенному материку. Один из них поскользнулся, и камень рухнул на скрепку, связывавшую шлюзы. Чаны, поднятые выше человеческого роста над материком, поддерживаются сваями и наполнены проточной водой. Если бы один из шлюзов упал, то бурный поток вод унес бы осевшее золото, накопившееся в чанах, и затопил бы материк, вызвав тем самым катастрофу.
Компаньоны увидели, что ряд чанов закачался и нагнулся, но было уже поздно. Они не успели добежать до места катастрофы, когда «Оладья» Симмз с громким криком ринулся вниз по выемке и схватил шлюзный желоб.
Высокий рост пришелся ему как нельзя кстати. Вода била ключом из раз'ехавшихся желобов, — он наклонился и головой приподнял их, придерживая их почти на прежнем уровне. Он дико размахивал руками, взывая о помощи; вода заливала его грязным ледяным потоком; она хлынула ему за сорочку и вздула широкие штаны; казалось, они вот-вот лопнут по швам. Дырявые сапоги его походили на два яростно бьющихся фонтана, при этом он изрыгал неустанный поток сквернословия.
Однако, его скоро вызволили, и он вылез торжествующий, хоть и весь посиневший и с'ежившийся; с его щетины струилась вода, сапоги хлюпали, а поток ругательств все еще рвался из его уст.
— Ну и парень, — шепнул Дэкстри. — Я считаю, что возможность слушать его есть особая привилегия. У него редкий дар.
— Подите, переоденьтесь в сухое платье, — предложили они ему, и «Оладья» направился к палаткам, приседая на каждом шагу, точно он ступал по битому стеклу.
— Ух, — рычал он. — Проклятые сапоги полны гравия.
Он сел и принялся стаскивать сапог, который, наконец, поддался; затем, вместо того, чтобы вытряхнуть содержимое куда попало, он высыпал его в пустую шайку Дэкстри и затем осторожно промыл ее. Туда же вытряхнул он и второй сапог.
В сапогах оказалось удивительное количество осадка, так как струя, бившая из трещины, принесла с собой все сгустки песка и гравия, сосредоточившиеся в этом месте желобов. Большая часть воды, брызнувшей из них, попала «Оладье» за его широкий кушак, спустилась по линии наименьшего сопротивления в сапоги и вылилась из голенищ.
— Промойте, — сказал он. — Дело выгодное.
На дне шайки оказалась порядочная кучка, желтая и блестящая; она была так велика, что среди окружающих рудокопов раздались возгласы восхищения.