Александр Беляев – Всемирный следопыт, 1926 № 07 (страница 24)

Взоры и мысли всех устремлены на места, где жива еще память о Ермаке Тимофеевиче, Степане Разине, Иване Кольцо, скрывавшихся в дебрях мощных дубрав.

Если бы могли говорить седые утесы Жигулевских гор, если бы поведали про былое Молодецкий Курган, Девья Гора, вершина Двух Братьев или Царев Курган… Ведь в этих-то местах и несся грозный пугающий окрик «Сарынь на кичку!», заставлявший бледнеть царских бояр и купцов, и здесь много раз красилась Волга кровью.

Берега Жигулей тем и привлекательны, что они пустынны. Изредка увидишь домишко на откосе, а еще реже деревушку, обслуживающую какой-нибудь асфальтовый завод…

Наша Волга — незаменимое место, не только обогащающее нас массой интересных знаний и ярких, невиданных впечатлений, но и вливающее в наши мускулы и нервы силу и покой.

Организуемый на 1926 год Об'единенным Экскурсионным Бюро Наркомпроса маршрут по Волге имеет основной задачей в условиях пароходного путешествия-отдыха познакомить с природой, сельским хозяйством, промышленностью, экономическими и культурными центрами Среднего Поволжья. Завершается маршрут пяти-семидневным пребыванием в наиболее красивой части Волги — в Жигулевских горах.

Продолжительность всего путешествия — 13 дней (без проезда по железной дороге). Маршрут (№ 12) включает:

Ярославль. Центр текстильной промышленности; восстание в Ярославле.

Пароходом до Н.-Новгорода (1½ дня).

Н.-Новгород. Торгово-промышленный центр и речной порт; ярмарка, пристани; Сормовский металлургический завод.

На пароходе до Жигулевых гор с короткими остановками в Казани и других пунктах.

Казань. Административно-политический и культурный центр Татарреспублики.

Жигули. Знакомство с природой, с типичными приволжскими деревнями, с жизнью местного населения; цементные заводы; жизнь реки.

Стоимость маршрута (без оплаты проезда по жел. дор., но включая стоимость проезда на пароходе) от 36 до 40 руб.

Стоимость проезда по жел. дор. от Москвы и обратно с 50 % скидкой 11 руб.

Подробные сведения об условиях участия в экскурсиях можно получить (лично и почтой) в Об'един. Экскурс. Бюро Наркомпроса: Москва, Арбат, Опасо-Песковский пер., д. № 3.

Следопыт среди книг.

НИКОН ИЗ ЗАИМКИ.

Раньше на месте заимки стояла охотничья избушка Пимена Кипрушева. А когда Пимен улегся в могилу, рядом с избушкой поставил двор его внук, Никон, с вдовым отцом. В соседи из села перекочевали охотники. Обстроились, отвоевали у леса пахоту, у болот — пожни — и зажили.

С дороги, перерезавшей топи, мочежины и речушки, доносились звуки колокольцев. У серевшего наискосок станка проезжие пили чай, водку, меняли лошадей, ругались, спешили. У заимцев шло свое, — неторопливое, лесное.

Ставили на горностаев и лисиц капканы, ловушки. Выслеживали лосей и медведей. Убивали рябчиков, белок, зайцев, тетеревов, глухарей, уток. Сушили и солили грибы. Мочили бруснику и морошку. Ловили рыбу.

За весенним гулом шли белые ночи, пахучая парная теплынь. Потом наползали свежесть и осенняя сутемь. По неделям не показывалось солнце. Хлестал ветер. Вдруг подмораживало, черноту земли задергивала белизна, и — начинали выть вьюги. Все сжималось, потрескивало и ждало весны.

В осенние и зимние стужи заимка пугала проезжих. Куда глаз хватит — темнело хвоей. В гущере выло. Лес стерег отброшенное небо и махал, шипел на него вершиной. Сиротливо, угрюмо, холодно.

Вволю топились заимские печи. Пар румянил в банях лица. Лучины золотом заливали стены… Пальцы мастерили сети, морды, рты плели сказки. Домодельное вино, водка, студеные ягоды хмелили головы и звенели в песнях.

Лес, что дом, — только лыжи поскрипывали.

После святок лошади на станке были в расходе. Не на чем было с'ездить на озеро — вытряхнуть из морд рыбу.

Никон хотел было поклониться соседям и раздумал. Взял пешню, топор и заряженную дробью двустволку. Запрягся в узкие охотничьи сани и, чтоб скорее дойти, ударился на лыжах тропками и полянами через лес. За ним увязалась Бурка.

Шли целиною снегов, резали тишину прислушивавшихся елок и сосен. Повернули к озеру. Вдруг Бурка остановилась и вздыбила шерсть. Никон не заметил этого. Она забежала вперед, взвизгнула и заюлила подле, касаясь мордой голенища…

— Че ты? — удивился Никон и, оглянувшись, встрепенулся:

— Эка штука…

Они были рядом с жилой медвежьей берлогой. Возвращаться за рогатиной не хотелось, а в виски уж стучало, руки сводил зуд…

Никон хмыкнул и рукой дал знак Бурке, чтоб молчала. Нашел в кармане полушубка две пули и решил итти на медведя сейчас же. Зарядил ружье, взял пешню, помахал ею и шепнул:

— Ништо, возьмем.

Никон толкнул под елку сани, вырубил длинный шест, послал Бурку вперед и двинулся за нею.

Бурка остановилась против темной дыры из корней сваленной ветром ели и глянула на Никона.

— Годи, — шепнул он.

Ствол ели обозначался из-под снега продолговатым сугробом. Никон кинул на него шест, ослабил лыжи и, подчиняясь стучавшей в виски крови, крякнул. Из берлоги в тишину ударило урчанием.

Никон попятился, взлетел на сугроб, ухватится за лапчатые корни и заглянул в колючую темень берлоги. Пешнею и лыжами обтолкал вокруг снег, подпрыгнул и крикнул:

— Аля.

Крик подхватили овражное эхо и Бурка. Никон опустил в берлогу шест и принялся водить им. Урчанье окрепло, перешло в рев и стало разноголосым: ревело двое, третий скулил.

«Чудно», отметил Никон. Под ним затрещало сухим деревом, зашевелилось, поймало шест и рвануло. Он вынул из лыжи одну ногу, стал на колено и пригнулся за корни. Из берлоги с ревом выпрыгнул медведь, похожий на старика в малице. За ним выбралась матка и неповоротливый пестун. Медведь метнулся к Бурке, а матка выпрямилась и глазами засновала по коряге.

«Гляди, гляди», усмехнулся Никон и спустил курок. Матка взревела, кинулась к медведю и рухнула, ерзая лапами. Пестун удивился расползающемуся подле нее на снегу красному пятну и заурчал.

Медведь широко раскрыл рот и полез к сугробу. Никон целился, нажимая собачку, осел в снег и дернулся от колючего холодка в сердце: мимо. Сквозь пороховой дым увидел: медведь махнул лапой, а медвежонок взревел, кувырнулся и, корячась, смешно осел в снег.

Никон бросил ружье, встал на ноги, схватил пешню и вынул из-за пояса топор. Из разинутого рта медведя несло паром. Маленькие глаза зрачками ввинчивались в зрачки и готовы были вспыхнуть. Рев сплетался с лаем Бурки и будил трескучие отклики. Никон сильнее вдавил в снег лыжи, готовясь выпрыгнуть из них, и резко кричал:

— Бурка. Аля. Аля.

Бурка взметнулась и зубами схватила медведя за зад. Он рявкнул и полуобернулся. Одним глазом глядел на Бурку, другим на корягу и Никона. Надо было кинуться на него, загородить в грудь пешню и секнуть топором.

Но голос предостерегал: «Не равно место: скувырнешься».

Медведь разворачивал снег, увязал в нем и колол глазами Бурку. Она лаяла и норовила подкатиться сзади… Он проваливался, поворачивался, освирепев, мотнул головою и кинулся на нее… Махал лапами и неуклюже тыкался мордой…

«Лови, лови», усмехнулся Никон. А когда медведь и Бурка скрылись за елками, ринулся с сугроба и — хрясь — налетел на пень. Лыжа сломалась и краем, державшимся на меху, ушла в снег.

«Эк, язвина»… Пригнулся и, вкрадчиво двигая лыжами, заспешил к санкам. Отрубил веревку, захватил в петлю край сломавшейся лыжи и, не выпуская из слуха лая и рева, побежал.

На тропке, что вела на реку, заложил в рот пальцы и свистнул. Бурка догнала его в березнике…

— Сыщется, не уйде, — ласково и виновато сказал ей Никон.

Этот отрывок взят из сборника рассказов Н. Ляшко «Никон из заимки». Изд. «Земля и фабрика». Цена 1 р. 45 коп.

Издательство «ЗЕМЛЯ И ФАБРИКА».

ПАНАИТО ИСТРАТИ. «Кира Киралина».

Стр. 180. Цена 50 коп. Контрабандист, грузчик, механик, фотограф, маляр, неудачник и гениальный рассказчик — таков автор, введенный в литературу Ром. Ролланом. Разноплеменный, разноязыкий и яркий Ближний Восток, пестрота социальных его укладов, не знающая сомнений страстность характеров и благородная, ленивая мудрость рассказчика, идущего мимо людей и дел, — вот то, что приковывает внимание читателя к этой свежей и странной, волнующей книге.

ВЕСНА НА МУРМАНСКОМ ПОБЕРЕЖЬИ.

Пахнуло теплом. Ручьи талой воды просачивались под снегом и начинали свой звонкий говор. Тонкие струи их заблестели на солнце и, падая сверху, с камня на камень, разбивались в мелкие, радугой блестевшие брызги.

Прилетевшие чайки облепили весь берег и вдруг разразились резкими криками…

Казалось, уже не было места для них на скатах гранитных варак[7], а, между тем, новые стаи все прибывали и прибывали. Они, словно белые тучи, со всех сторон устремлялись к Мурманскому побережью. Еще минута, — и у скалистых варак над океаном поднялась невообразимая суматоха. Прибывшие белокрылые путешественницы, устав от долгого пути, буквально опадали на уже сидевших на выступах скал, опрокидывали их и занимали освобожденное место, а вспорхнувшие снова метались во все стороны, словно обрывками белой океанской пены.

Вторя этому зычному крику, откуда-то со стороны доносился глухой шум снеговых обвалов; здесь и там из-под снега выдавались острые углы гранитных выступов; оттаявший ягель[8] ложился по их склонам палевыми пятнами.

Вешний ветер успел уже разметать ледяные пловучие острова. Недавно они еще загромождали океан, и вот уже понеслись отдельными глыбами в беспредельный простор Ледовитого океана. Между ними вдруг показались черные спины китов, выбрасывавших вверх из своих дыхал целые струи белой пены, и замаячили неподалеку от берега, занесенные не весть откуда обломки китобойных шхун…