Александр Беляев – Вьетнамерение (страница 3)

РОЗА МИРА

Как трогала чувства вся эта сцена в наплывающих сумерках…

По вечерам в «Тхань Де» часто отключали электричество, причем на всем острове, а не только на территории гостиницы. В такие дни спустя полчаса душных сумерек (ревущие советские и почти бесшумные корейские кондиционеры мгновенно умолкали, от этого возникала почти абсолютная, диковинная тишина) включался дизель – его тоже можно было узнать по характерному гулу и чуть позже – по не менее характерному запаху. Если дизель не включался, все обитатели гостиницы выползали на галерею, усаживались в плетеных креслах на ветерке, дувшем с реки, и, от невозможности заниматься необходимыми делами, болтали, читали, смотрели в небо. Моя мама и тетя Аня, помню, в один из таких вечеров без электричества от нечего делать читали вслух друг другу «Розу Мира» Даниила Андреева. Сейчас эта картинка кажется мне чем-то совершенно невероятным в своей абсурдной обаятельности: середина девяностых, южный Вьетнам, северо-восточная окраина города Хошимина, остров, гостиничный корпус без электричества, и на галерее то ли второго, то ли третьего этажа, с видом на реку и на неизменные кокосовые пальмы и араукарии, олеандры и прочую растительную экзотику, две советские командировочные женщины, биолог и бухгалтер, после очередного трудового тропического дня читают вслух привезенную кем-то из недавно приехавших новых командировочных «Розу Мира» Даниила Андреева. Сюр, абсурд, но именно так оно и было.

«МАШКИ»

Наша родственница ящерица

выползает на припек.

По вечерам в «Тхань Де» далеко не все и далеко не всегда любили выходить за ограду. Чаще всего прогуливались не торопясь по территории гостиницы перед сном, невольно слушая неотдаленные звуки дискотеки. При этом главным зрелищем, особенно для приехавших недавно и оттого не успевших еще вдоволь насладиться, служили «мáшки». Почему они так назывались – непонятно, и выяснить это уже, наверное, невозможно. По крайней мере, я понятия не имею, у кого можно было бы спросить, кто мог бы мне объяснить этот странный факт номинации. Как бы то ни было, «машками» назывались небольшие, лупоглазенькие ящерки-гекконы, которые по ночам в изобилии ползали по стенам гостиничных корпусов. Не заметить их было невозможно. Они смешно перебирали лапками с присосками и скапливались преимущественно в ореолах ярких настенных фонарей, к которым на свет слетались тучи насекомых. Все это происходило примерно метрах в трех от земли, буквально под каждым ярким фонарем, какие были прикручены к стенам зданий. Сейчас мне думается, что «машки» – это производное от «масенькие», в смысле «малюсенькие», иного варианта в голову не приходит. Я представляю себе такую ситуацию. Быть может, какой-то неизвестный мне, самый-самый первый советский ребенок в Сайгоне увидел на стене смешную ящерку, придумал спонтанно это смешное, под стать ей, словечко, произнес его вслух, родитель запомнил, и вот оно стало единицей местного словаря. А может быть, этот гипотетический ребенок даже поймал себе как-то вечером такого геккончика (мама-мама! какой он миленький!), принес домой, посадил в коробочку, стал его кормить и, как полагается, дал ему (ей) подходящее имя.

РЫНОК В «ТХАНЬ ДЕ»

Сокровища, заполнявшие этот базар, бесчисленны.

«Тхань Да» – наша гостиница, и этим же словом называется весь островок, на котором она находится. Северо-восточная окраина Сайгона. Главная достопримечательность, «место силы» и центр культуры – разумеется – рынок. Первое место, куда была совершена осмысленная и длительная вылазка после заселения в гостиницу. Чего там только не было, такую фразу обычно пишут в подобных случаях. Самое внушительное и экзотическое – огромные стеклянные бутыли с жидкостью коричневого цвета: спиртовые настойки на разнообразных змеях, гекконах, морских коньках и прочей живности. Это сразу при входе, ибо самое важное. Далее – уже закуска. Сто пятьсот тыщ сортов бананов (королевские, с косточками, коричневые, кислые, толстые, тонкие, мелкие, крупные…), миллиарды сортов риса (слов нет, разве что цвет разный), тьма-тьмущая овощей и фруктов, виданных и невиданных, названия которых приходилось впервые выучивать и запоминать. Карамболь, кардамон, батат, авокадо, личи, драконий глаз, кактус, тём-тём (он же тям-тям), дуриан, хлебное дерево, анона колючая, анона чешуйчатая, манго, мангостан (он же мангустин), женская, извиняюсь, грудь (понятия не имею, откуда название этого фрукта). Ананасы и кокосы – это банально, как и бананы. Огурцы с помидорами – и подавно, хотя они, разумеется, преимущественно и покупались. Затем, практически уже с другого края рынка – живая и неживая рыба, в том числе акула, барракуда и сарган; бычья кровь в виде красного колеблющегося студня; мясо – живое (беспокойные куры) и уже разделанное. Несчетное количество даров моря – всякие ракушки, креветки, крабы, кальмары, омары, лангусты. Все живое. Но живее всех – бойкие мадамы-продавщицы. Они сидят на высоких табуретках, громко зазывают покупателей и переговариваются между собой. Обращение к женщинам во Вьетнаме – мадам, спасибо французским оккупантам. Они же, а иначе на кого еще это можно свалить? – ввели своеобразную моду: волосы рыночных торговок часто украшает единственная бигудя на макушке или на челке. Так носили. На этом рынке я выучился считать по-вьетнамски. Мот, хай, ба, бон, нам, сау, бай, там, тинь, мый. Примерно так. Дальше мый мот, мый хай, мый ба и так далее. Деньги – донги, с портретами неизменного дедушки Хо: жидкая бороденка романтически развевается на ветру, пламенный взгляд устремлен в светлое будущее. По окраинам рынка с лотков продавались кокосовое молоко в самом кокосе с соломинкой или в полиэтиленовом пакете, завязанном резиночкой и все с той же соломинкой, нарезанные удобными кусочками и нанизанные на зубочистки арбузы и яблоки, обязательно с солью и перцем в придачу, иначе не едят. Чай не дикари. Так я впервые задумался о разнице между фруктом и овощем и обнаружил, что ее нет. Из авокадо можно сделать сладкий коктейль со сгущенкой. Арбуз и ананас – это только с солью и перцем. Все относительно. Абсолютен только потоп, наводнение, которое периодически охватывало окрестности, в том числе и рынок, в дождливый сезон. Воды в рекордные дни могло быть натурально по пояс, но никого это как бы не смущало, дело привычное. Так даже как-то прохладнее, свежее. Ну, уплывет пластмассовая посудина… далеко не уплывет. Однажды, в один из таких потопов, стоя по колено в воде, с велосипедом в поводу, глядя на веселых теток с бигудями, я понял, зачем им такие высокие табуретки.

481

Биологией мы заниматься не будем, философией биологии тем более. Но биология будет нужна, и не в «теориях», они производное общефилософских обычно не проработанных убеждений ученых, а в находках. Прежде всего открытие, через наблюдение, подвиг внимательного описания, невероятного разнообразия тысяч и тысяч видов живых существ, их подвижности и изменчивости.

То место, где работали все наши (Южное отделение советско-вьетнамского Тропического центра), называлось «Бонтаммот», примерно так будет «481» по-вьетнамски: номер объекта по улице, названия которой я не помню. Там были вьетнамцы, говорившие по-русски, например дамти Хой («дамти» – искаженное русифицированное «товарищ»), вечный повод для фонетических аберраций, или, еще, например, мадам Нга, которая за глаза называлась, разумеется, «Нога». Хой ездил на работу на японском мотоцикле «Хонда-дрим». Нга – на мотороллере «Чали». Хой иногда катал меня на заднем сиденье по территории объекта – места хватало, полный восторг. Нга запомнилась нетленной фразой, сказанной уже не помню по какому поводу: «Вы все – дурáки, а я – сторона Бе-е-е!!!» Мне настолько нравился ее кривой русский с вьетнамским акцентом, что я непроизвольно передразнивал ее обороты, иногда даже в ее присутствии (тормоза не срабатывали), за что нередко получал по шее, но уже не от нее, а от тех, кто оказывался невольным свидетелем моего позора. После школы я шел пешком из консульства в сторону «Бонтаммота», эти прогулки мне нравились. Ориентироваться в чужом городе, находить новые маршруты… все это волновало и доставляло удовольствие. Приходя на работу и заходя в практически замороженную советским лютым кондиционером комнату, где работали мама, дядя Миша и дядя Андрей, я вдыхал аромат прелых листьев – это был так называемый опад, палая листва огромных шорей и диптерокарпусов, один лист размером с тарелку, и все это сокровище зачем-то хранилось в огромных целлофановых мешках везде, где только умещалось. Зачем хранилось? Ну как, чтобы потом измерять! Что измерять? Совокупный вес, наверное, а также площадь отдельных листьев, и сколько от них отъели товарищи термиты. Зачем? Ну, узнать динамику декомпозиции, утилизации… короче, с какой скоростью и интенсивностью термит жрет листик. А это зачем? Ну, такая наука. Я садился за мамин стол и переводил понемногу с английского статьи о термитах и их сладкой жизни, написанные арабами, индусами, китайцами и прочими братскими народами. Их вражеский научный письменный английский оставлял желать лучшего. Нельзя сказать, что эта переводческая рутина вызывала у меня огромный восторг. Вероятно, таким экзотическим способом мне было предписано отправлять свой конфуцианский сыновний долг. Я приносил пользу и сам практиковался. Язык статей был невкусный, но практика оказалась полезной. Теперь могу выпендриваться, что до сих пор помню все эти бесконечные пронотумы, лабрумы, гуламентумы, клипеусы, постклипеусы и отдельной строкой, конечно, мандибулы.