Александр Беляев – Тропы «Уральского следопыта» (страница 99)

…Когда я вернулся в двадцатый век, то долгое время не мог понять, что произошло. Уральский городок был тот же, но не совсем. Здания и парки остались без изменения, но по широким улицам катилось множество паровозов, паровозиков и микропаровозиков. Железнодорожные колеи оплетали все улицы и проспекты. Из паровозных топок вырывались клубы дыма и обволакивали прокопченную листву деревьев, прохожих и большие витрины магазинов.

Над городом висело огромное облако дыма.

Я растерянно оглянулся. На некоторых паровозиках были нарисованы шашечки такси.

— Куда? — заорал мне закопченный кочегар, высовываясь из окошка паровоза.

Я машинально назвал город, в котором жил.

— Это на междугородном! — крикнул кочегар-таксист и, обдав меня паром, укатил дальше.

Я почувствовал, что схожу с ума. Неумолкаемый грохот заполнял улицу и давил на барабанные перепонки.

Поплелся я на междугородный вокзал и занял кресло в пятнадцатиместном паровозе. Постепенно начал понимать, что в мире нарушилась взаимосвязь между историческим развитием механизмов. Паровой двигатель оказался более пригодным и получил массовую путевку в жизнь.

На определенном этапе паровые машины развивались параллельно с автомобилями, но это было до моего вмешательства.

Велосипед не был изобретен, а именно он явился предшественником автомобиля. За угловатыми, диковинными для нас очертаниями самокатов начала девятнадцатого века уже предугадывался прообраз будущих самобеглых колясок, имеющих много общего с самокаткой Кулибина, в которой впервые были применены коробка передач, маховик, подшипники качения и ленточный тормоз.

Технический прогресс человечества основан на достижениях предшествующих поколений, и велосипед Артамонова явился как бы первоначальным звеном в цепочке усовершенствований самодвижущихся повозок данного типа.

Но идея создания самоката была убита мной в зародыше, и паровые машины завоевали всю планету…

Дома меня ожидал персональный паровозик последней модели, с паровым отоплением, усовершенствованным очистителем воздуха и туалетом.

Железнодорожная ветка заходила прямо ко мне во двор. Я проклинал себя, но мужественно переносил дорожные тяготы. Со злостью бросал уголь в топку и утешал себя, что человечество скоро избавится от этого кошмара.

На оформление заявки ушло немного времени. С толстой папкой я прибыл в комитет лично, чтобы ускорить внедрение в жизнь моего грандиозного изобретения. Я привез с собой соответствующие расчеты, чертежи и модель велосипеда, сверкающую блеском спиц и свежей краской.

Меня направили к начальнику отдела Городецкому. Когда я вошел, он пил чай.

— Что это у тебя? — скороговоркой спросил он, окидывая наметанным взглядом мое творение.

Разложив бумаги, я долго объяснял ему принцип действия велосипеда.

— Не пойдет! — раздельно произнес он.

— Почему?! — воскликнул я.

— Как же он будет катиться, ведь тут всего два колеса!

Я опять объяснил, но он с сомнением покачал головой.

— И ты хочешь эту штуку пустить в массовое производство! Если бы даже он и поехал (а это невероятно!), то что тогда ждало бы людей?! Они бы давили и калечили друг друга! Их бы увечили паровозы!..

— Но паровозов тогда не будет!

— Как так не будет? — растерянно спросил он.

— Так и не будет! — пояснил я. — Вы только посмотрите, как они неудобны! Будущее за автомобилями!

Городецкий кому-то позвонил, и через минуту в комнату вошли два сотрудника. Я начал объяснения снова.

— А где у тебя туалет? — неожиданно спросил один из вошедших.

— Во, во! Где?! — восторжествовал и Городецкий. — Видишь! У тебя его нет! А на паровозах все удобства!

Я что-то пробормотал и, сраженный их железной логикой, замолчал.

— Послушайте! — веско проговорил после продолжительного молчания один из сотрудников. — Вы человек умный и должны понять, что внедрение вашего изобретения просто немыслимо!

— Но у нас же все ездят на таких машинах! — воскликнул я.

— Где это у вас? — подозрительно спросил Городецкий.

Я прикусил язык и решил не искушать больше судьбу. Вышел из комнаты и перевел стрелки. Вскоре я уже стоял перед избой Артамонова. Когда я открыл калитку, он все еще чесал в затылке.

— Стефаныч! — заорал я. — Это же замечательная штука! Давай покажу тебе, как на ней нужно ездить!

ЖИВЫЕ СВЯЗИ

Шел урок, и учитель спросил:

— Скажите, ребята, кто помнит своего прадеда или хотя бы слышал о нем?

Наступило молчание.

— А зачем нам это? — послышалось наконец.

Учитель вздохнул и попытался объяснить, что знание это в общем-то желательно, хотя и трудно порою докопаться: ведь мы не ведем своих родословных и дальше деда и бабушки никого, как правило, из своих близких не помним. Между тем, говорил учитель, совершенно не исключено, что кто-то из ваших предков еще на Куликовом поле проявил присущие ему незаурядное мужество и находчивость, и через долгую живую цепь поколений кому-то из вас могла передаться частица его характера. Даже внешнее можно было бы, вероятно, найти между вами сходство. Разве это знание помешало бы?.. Или, допустим, в глухие демидовские времена крепостной мастер, один из основателей вашего рода, славился своим умением на камнерезной работе, славился золотыми руками. Разве ощущение такого кровного родства не помогло бы кому-то из вас уважительно посмотреть и на свои руки?..

Учитель продолжал разговор, а стены класса словно раздвинулись, и история становления нашего государства уже не казалась ребятам усохшей в безвестном далеке. И вправду ведь у кого-то из сидящих в классе мог оказаться предок, смело громивший врага на Ладожском озере, в Бородинской ли битве. Или умелец, подобный бажовскому Даниле-мастеру.

История людей тесно связана с историей их дел. Поэтому мы, говоря о преемственности поколений, имеем в виду и трудовые, и героические традиции народа.

А если взглянуть в другом масштабе, то можно наверняка проследить любопытные истории того или иного села, даже отдельного дома, того или иного завода и какой-то машины, сделанной на нем, библиотеки, собрания картин и всего лишь одной книги, одной картины.

Куда бы мы ни кинули взгляд — на события ли, на изделия, на старые географические карты или на новые, с начертанными на них трассами чкаловского беспосадочного перелета через Северный полюс или Байкало-Амурской магистрали, — всюду у истоков добрых дел мы найдем людей, достойных внимания, факты, достойные осмысления.

Есть история и у журнала «Уральский следопыт», и связана она прежде всего с интереснейшим человеком — Владимиром Алексеевичем Поповым.

Нынешние читатели знают — это можно прочесть на титульном листе любого номера «Уральского следопыта», — что журнал издается с апреля 1958 года (по 1961 год главный редактор В. К. Очеретин). Но был «Уральский следопыт» и 1935 года. Он тоже выходил в Свердловске, но недолго. И тот, старый «Уральский следопыт» редактировал В. А. Попов.

Еще до Октябрьской революции Владимир Алексеевич начал работать в Москве у известного издателя-просветителя Ивана Дмитриевича Сытина. Юного Попова привлек его журнал «Вокруг света», а Сытин искал любознательных и талантливых молодых людей.

Можно предположить, что демократические веяния в издательстве способствовали росту В. А. Попова как редактора, и вместе с тем он вырабатывал свое отношение к произведениям, рассчитанным на широкого читателя. Впоследствии, уже принимая непосредственное участие в издании журнала «Всемирный следопыт», будучи его руководителем, Владимир Алексеевич высоко ценил познавательные, просветительские произведения, требовал от авторов хорошо разработанного сюжета, так как считал, что даже значительные события, поданные скучно, читателя не тронут, оставят равнодушным.

Не будет преувеличением, если сказать, что Владимир Алексеевич стоял у истоков нашей массовой приключенческой, краеведческой литературы.

Давно известно, что талантливые и даже просто удачные произведения для детей и юношества охотно читают все возрасты. В чем тут разгадка — односложно не ответишь. Жюль Верн, например, всегда считал себя писателем для детей, и, действительно, подавляющее большинство его почитателей — подростки. Но только ли они? Сколько раз приходилось видеть книги знаменитого фантаста в руках уже умудренного жизнью колхозника или рабочего, студента или научного работника. И, вероятно, не случайно В. А. Попов взялся за подготовку Собрания сочинений Жюля Верна, за вступительный очерк к этому многотомному изданию.

Под редакцией В. А. Попова выходили собрания сочинений Эдгара По, Джерома К. Джерома, Майн Рида, Генрика Сенкевича, Виктора Гюго. В 1913 году И. Д. Сытин первым получил право на выпуск Полного собрания сочинений Льва Толстого, и работой над этим изданием, рассчитанным на широкого читателя, особенно дорожил Владимир Алексеевич.

В. А. Попову свойственно было и внимательное отношение к молодым литераторам. Это отмечают буквально все, кто когда-либо с ним встречался. Есть свидетельство, что именно Владимир Алексеевич одним из первых заметил самобытность дарования юного Сергея Есенина. Именно «Всемирный следопыт» опубликовал повесть «Голова профессора Доуэля», первую повесть еще никому тогда не известного Александра Беляева.

Настоящая дружба связывала Попова с Беляевым. И когда в Свердловске готовился первый номер «Уральского следопыта» 1935 года, Беляев написал для него рассказ «Слепой полет». Перепечаткой этого рассказа, подчеркивая живую связь с прежним изданием, открылся и первый номер послевоенного «Уральского следопыта». Этим же рассказом открывается в нашем сборнике раздел фантастики.