Александр Беляев – Тропы «Уральского следопыта» (страница 7)
Сплошной треск и помехи. Совсем ничего не слышно.
Кое-что в Толмачеве все же знали: пожар потушен, самолет идет на двух двигателях с большим снижением, но управления слушается.
— Посадить сможете?
Секундная заминка. Наконец, дипломатичный ответ:
— ЦДС, первый, метеоусловия в Толмачеве ниже минимума «Д»[12].
«А какой модели самолет?» — промелькнула мысль, и рука снова потянулась к тумблеру внутренней связи «Восточный сектор».
— КДП Толмачево, связь не прерывайте! — И тут же — в микрофон селектора: — Александр Иванович… — Козырев оторвался от телефона, поднял взгляд. — Что за рейс?
Козырев понял, наморщил лоб, вспоминая:
— Рейс 2884. Хабаровск — Свердловск.
— Чей самолет?
— Ил-18… Свердловский!
Еще одно переключение на селекторе:
— Свердловск, по «самолету». Аэропорт Кольцово!
Он ждал. В трубке пощелкивало, доносились голоса телефонисток, повторявших пароль «самолет»…
— Слушаю!
— Свердловск? ЦДС, первый!
Но в это время зазвонил один из телефонов прямой связи. Старший диспетчер, сидевший за соседним пультом, взял трубку, Владимир Павлович краем глаза заметил, что трубку он снял с аппарата «Министр ГА», и кивнул: «Давайте сюда!»
— Докладывает Павлов, — прижал он трубку к уху — теперь у него были заняты обе руки. — В районе Колпашева пожар двух двигателей, рейс 2884, Ил-18. Пожар ликвидирован, самолет продолжает полет на двух с большим снижением.
М и н и с т р: Куда можно посадить?
П а в л о в: Выясняем.
М и н и с т р: «Соседи» не берут?
П а в л о в: Подходящих полос у них там нет.
М и н и с т р: Сколько он может продержаться в воздухе?
П а в л о в: Сведений не имеем.
М и н и с т р: Так получите эти сведения!
П а в л о в: Прямую связь с самолетом установить трудно.
М и н и с т р: А вы по кривой!
П а в л о в: Будет выполнено, товарищ министр.
Опять напомнил о себе свердловский диспетчер — на другое ухо:
— Кольцово, ДСУ[13]…
П а в л о в: Подождите… Простите, товарищ министр. Я слушаю.
М и н и с т р: Выясните: модель самолета, оснащенность навигационной аппаратурой, подготовку экипажа, количество пассажиров, запас топлива. Генеральному докладывали?
П а в л о в: Не успел.
М и н и с т р: Надо успевать.
П а в л о в: Будет…
М и н и с т р: Сам проинформирую, выполняйте свои обязанности. О ходе полета докладывайте через каждые пять минут. При обострении ситуации — немедленно.
П а в л о в: Слушаюсь.
Положил трубку прямого телефона на место, а селекторного, на котором «сидел» свердловский диспетчер, перебросил на левое ухо, выдернул из кармана ручку, нажал, выбрасывая стержень, на кнопку и стал записывать вопросы министра, разбивая их на две группы — по адресатам, от кого можно получить ответ. Теперь — он знал по опыту — события, приказы и рекомендации будут нарастать как снежный ком, и все будет замыкаться на нем, на руководителе полетов ЦДС. И от того, сумеет ли он в них не утонуть, не запутаться, зависит многое, и прежде всего — безопасность полета и посадка самолета, потерпевшего аварию. Главное в этой обстановке чрезвычайного положения — действовать быстро, но не допускать спешки. И действовать по порядку.
Записал, глянул на «московские» часы и под чертой проставил время получения приказа 22.43.
Самолет, пока выключали двигатели и выводили его из пике, потерял восемьсот метров высоты, и теперь они шли между эшелонами[14], по-прежнему снижаясь со скоростью пять-шесть метров в секунду. Удержать самолет на заданной диспетчером высоте, в эшелоне, можно было в единственном случае — за счет скорости, однако скорость и без того уже упала на треть, и дальнейшие попытки удержать падающий самолет могли при вести к тому, что он вторично сорвется в пикирование. Поэтому летчики, полагаясь на оперативность колпашевского диспетчера, который должен был для них расчищать все эшелоны до тех пор, пока самолет не зависнет в горизонтальном полете, продолжали снижаться.
Конечно, снижались они, несмотря на нервозно-напряженную обстановку, не вслепую, а с помощью локатора, который Витковский переключил в положение «обзор самолетов», и все же теперь ко всему, что принес с собой отказ двух двигателей, добавилась реальная опасность столкнуться с каким-нибудь самолетом идущим ниже. На таких скоростях, да еще если машины идут встречным курсом, до катастрофы недолго. А в том, что нижние эшелоны заняты, у них не было никаких сомнений: переговоры с диспетчером все самолеты в зоне ведут на одной и той же частоте, и Витковский отлично слышал, как колпашевский диспетчер резким, срывающимся голосом приказывал командирам Илов и «антонов» менять эшелон, курс, одним словом — разгонял их под снижающимся самолетом во все стороны.
Бывают в жизни мгновения, когда чувствуешь бессилие, граничащее с ненавистью к самому себе. Именно такое бессилие испытал Геннадий Осипович в те бесконечно долгие секунды, когда пилоты и механик выключали двигатели, тушили пожар и вытаскивали самолет из пикирования, — он им, как и бортрадист, в эти секунды помочь не мог абсолютно ничем и просидел все это время в каменном оцепенении, не отрывая взгляда от табло «Пожар двигателей» Потом вдруг до его со знания дошло, что они падают («Снижаемся», — одернул он себя) и что уже вошли в зону чужого, встречного эшелона.
Однако первым из них двоих понял, что нужно делать, радист Невьянцев. Иван Иванович в экипаже был самой незаметной фигурой. И по положению — самый младший (хотя по возрасту он шел вторым за Витковским), и по характеру. Но молчаливо-сонный Иван Иванович обладал, тем не менее, завидным для летчика качеством: он никогда не нуждался ни в каких указаниях — ни командира, ни штурмана. Что бы ни потребовалось им — переход на связь со следующим диспетчером, погода по ближайшим портам или передача радиограммы о пассажирах и грузах в порт посадки — у Невьянцева все было готово: рации включены им на нужные частоты, а на блоке автопилота перед механиком всегда лежала пачка листков из блокнота — радиограммы «метео» по всей трассе.
И сейчас едва колпашевский диспетчер подтвердил прием аварийного сообщения — «Вас понял… Принимаю меры», — Иван Иванович, не дожидаясь приказа командира, вытащил из портфеля расписание частот радиостанций, нашел прежде всего Новосибирск, настроился и записал: «Новосибирск, 22.30, 10/10 сл. 60 прибор…»
— Иван! — окликнул его командир. — Сходи в салон, посмотри, не дымим ли. И вообще — чтоб без паники. Понял?
— Понял, — сказал Невьянцев, снял наушники и выбрался из кресла. — Людмиле объяснить?
— Объясни. Но тоже… Понял?
— Понял, — повторил Невьянцев и вышел.
В салонах был только дежурный свет — большинство пассажиров после обеда снова спали. Но некоторые в первом салоне, разбуженные, очевидно, пикированием, теперь с недоумением переговаривались, гадая, что произошло. Особенно бурные дебаты были в первом ряду, однако, прислушавшись, Невьянцев понял, что это шумит тот самый читинский «заяц». И еще Невьянцев понял, что командир правильно послал его, члена экипажа, пройтись сейчас по салонам: он сразу же уловил на себе взгляды проснувшихся и споривших пассажиров и сообразил, что от его поведения зависит, стихнут разговоры или перейдут в панику.
Только здесь, в салоне, он почувствовал, что у него мучительно болит поясница. Радикулит. Но почему поясница разболелась именно сейчас? «В кабине тепло, сквозняка нет…» — подумал он и вдруг вспомнил, как однажды, года два назад, едва не попал под колеса машины. Было это осенью, переходил дорогу и вдруг «Волга». Визг тормозов, истошный сигнал… Машина остановилась в полуметре. Когда попробовал идти дальше, то почувствовал, что не может сделать ни шагу: малейшее движение отдавалось в пояснице такой болью, что темнело в глазах. «Вот оно что, — понял Иван Иванович. — Значит, и сейчас струхнул порядком».
Обе бортпроводницы были на кухне. Здесь положение было несколько хуже, чем у них, в пилотской. Таня ползала по полу, вытирая его, — при пикировании опрокинулась банка с яблочным соком, а Людмила, не просто встревоженная, а изрядно напуганная, забилась в угол, рядом с телефоном.
— Ну, ты чего, Люда? — улыбнулся Иван Иванович — Меняем эшелон, пошли на снижение.
— Ты что, меня за дурочку считаешь? — быстро и тихо, так, чтобы не слышала Таня, выдохнула Людмила. — Что случилось?
— Брось паниковать, — сказал Невьянцев, подошел вплотную и кивнул на второй салон: — Как там?
— Не знаю. Не смотрела.
— Так пойдем посмотрим, — взял ее за локоть Невьянцев. — Прими нормальную физиономию. — И они вошли во второй салон.
Картина та же, что и в первом: три четверти спят, видно, хабаровские — так намаялись, что пикирования не почувствовали! А остальные спорят о том, что случилось с самолетом, когда вдруг так неожиданно стали проваливаться кресла.
— Улыбайся, Люда, смотри, сколько на тебя смотрит народу, — сжал локоть Людмилы Иван Иванович. — Знаешь, есть такой анекдот: вернулся муж из командировки без предупреждения, вошел в квартиру, видят — дело неладно, а обнаружить никого не может. Вот и крикнул что есть мочи: «Пожар!»
— Ну и что? — включаясь в игру, усмехнулась Людмила. — Я этот анекдот слышала еще от Райкина. Открывается дверца шкафа — и из него…
— Ошибаешься, — придержал Людмилу за локоть Иван Иванович посреди салона. — Сейчас придумали новый вариант. «Пожар?» — воскликнула жена и…