Александр Беляев – Тропы «Уральского следопыта» (страница 12)
Г л а в н ы й: Все это верно, но и машина-то модели «Б». А тогда мы еще ставили коммутационные коробки негерметичные… Как мои очки. Представляете, на контакты электросхемы выпала роса — замыкание! …Вы не узнали… Простите, это я ЦДС…
П а в л о в: ЦДС, первый!
Г л а в н ы й: Я говорю, вы не выяснили, в этой машине электросхему при ремонте оставили прежней или модернизировали?
П а в л о в: Секунду! — Щелкает тумблером; пригибается к микрофону и отдает приказ четким, не терпящим возражений голосом: — Свердловск! — Особой срочности. Меняли ли на самолете при ремонте электросхему?
Д и с п е т ч е р: Господи, как я это узнаю? На каком заводе?
П а в л о в: Это должен знать главный инженер авиатехнической базы порта!
П а в л о в (главному): Значит, вы хотите сказать, что пожара на самолете не было?
Г л а в н ы й: Я это могу лишь предположить. Кстати, а ведущего инженера по самолету не нашли?
П а в л о в: Нет дома. — И через паузу: — Выходит, можно запустить аварийные двигатели?
Г л а в н ы й: Дорогой мой, двигатели залиты противопожарной жидкостью.
П а в л о в: Ясно. Запускать нельзя?
Г л а в н ы й: Как вам сказать… Очевидно, баллоны у них заправлены жидкостью «три с половиной».
П а в л о в: Ясно. Запускать можно?
Г л а в н ы й: Видите ли, при пожаре жидкость «три с половиной» впрыскивается внутрь двигателя, в масляную ванну…
П а в л о в: Запускать нельзя?
Г л а в н ы й: Вообще-то жидкость, сами понимаете, с одной стороны, низкотемпературная, масло может застыть…
П а в л о в: Ясно!
Л е т ч и к: Масло на этой высоте и так застынет!
Г л а в н ы й: Правильно. Все зависит от того, сколько времени прошло и какая температура за бортом.
П а в л о в: Прошло около часа.
Г л а в н ы й: Вот видите! А температура воздуха за бортом минус пятьдесят. При таких условиях запуск двигателя очень осложнен, боюсь — невозможен. В инструкции мы вообще категорически запрещаем запуск двигателя в воздухе, если температура его масла ниже минус пяти…
П а в л о в: Это особый случай! Самолет идет на снижение, мощности не хватает…
Г л а в н ы й: Я понимаю, понимаю. Если бы этот случай был не особым… И все же без решающего эксперимента…
П а в л о в: Ясно! Товарищ шеф-пилот, сколько вам потребуется времени на испытательный полет?
Л е т ч и к: Но я же дома, а не на аэродроме! И экипаж…
П а в л о в: Ясно. Что должен делать экипаж?
Л е т ч и к: Повторить ситуацию аварийного самолета…
Г л а в н ы й: Эксперимент можно провести и на одном двигателе — зачем рисковать машиной?
П а в л о в: Ясно. Нужна машина. Не обязательно модели «Б»?
Г л а в н ы й: Конечно, нет. Где вы ее найдете? Во всем Аэрофлоте их осталось, наверное, пять-шесть…
П а в л о в: Секунду! — Переключается на канал свердловского диспетчера: — Выяснили?
Д и с п е т ч е р: Да. В АТБ утверждают, что на этой машине электросхема осталась без изменений.
П а в л о в: Зафиксируйте ответ в журнале. — В микрофон селектора, главному конструктору: — Схема на аварийном не менялась. Можно запускать?
Г л а в н ы й: Дорогой мой, вы хотите повесить на мою шею сто душ? Я не могу дать рекомендаций без эксперимента.
П а в л о в: Хорошо. Не обрывайте связь. — Берет трубку телефона министра: — Товарищ министр! Требуется испытательный полет — опробовать в воздухе запуск двигателя, залитого противопожарной жидкостью. Разрешите взять рейсовый самолет?..
Узнав от Невьянцева, что они идут на двух двигателях, Людмила оцепенела. Она догадывалась: летчики от нее что-то скрывают, сказали полуправду, на самом деле положение гораздо хуже. Но что они могли от нее скрывать?
Самое страшное в воздухе — пожар. На собраниях проводников нередко говорят о всяких ЧП — по долгу службы, а еще больше пересказывают где-то и от кого-то услышанное.
Людмила понимала: надо выйти в салон и незаметно, как это сделал Невьянцев, выглянуть в иллюминатор. И все станет ясно: если Невьянцева интересовали моторы, то они горят. «Но… — Людмила достала из кармашка жакета зеркальце, — не выходить же с такой перепуганной рожей в салон».
Она гордилась своей стойкостью к «морской болезни», она и в самом деле, на удивление даже летчикам, сносно переносила самые жестокие болтанки. А теперь, вцепившись в край буфета, чувствовала, как к горлу с каждым толчком пола, неудержимо уходящего из-под ног, подкатывает противная, удушливая тошнота.
— Татьяна! — крикнула она, не в силах оторваться от буфета: уходит, уходит из-под ног дюралевый пол…
Она не успела вытащить из ящика гигиенический пакет, и Татьяна, изумлена взглянув на своего бригадира, бросилась к аптечке, схватила флакончик с нашатырным спиртом, вату…
— Уйди! — крикнула на нее Людмила. — Иди в первый салон — вызывают!
Таня все с там же изумлением во взгляде и нашатырным тампоном в руке вышла в первый салон. Зеленая кнопка горела над первым рядом.
— Я слушаю, — подошла Таня. — Вы вызывали?
— Да, да! — быстро повернулся к ней тот самый «заяц». «И костюм-то у него заячьего цвета, — усмехнулась Таня, — серый». — Это я вызывал. Понимаешь, миленькая, — поднялся он, — горло пересохло, а в Аэрофлоте, я слышал, даже «зайцам» воду дают. Верно?
— Верно, — рассмеялась Таня.
— А это что? — увидел Петр Панфилович в руках у бортпроводницы вату. — Фу! — вдруг услышал он резкий запах аммиака. — Так вы, милая, решили, что мне дурно? Ха, это мне дурно, вы обратили внимание? — повернулся он к своим соседям. — Нет, я подозреваю, что эту ватку она несла тебе, Ниночка…
— Инна, боже мой! — с нотками раздражения поправила его девушка. — Вы меня так переименуете, что придется менять метрику…
— Ну, — с сомнением сказал Петр Панфилович. — Тебя переименуешь, пожалуй. Таких, как ты, в нашей системе снабжения к орденам представляют.
— За что? — спросила Инна.
— За умение огрызаться, разумеется, — не очень вежливо объяснил Петр Панфилович.
— Хам, — сказала она и отвернулась.
— Вот, — разозлился вдруг Петр Панфилович. — Не успел слова сказать, а тебе уже ярлык. Хам! Да если я «заяц», то по несчастному случаю. И вообще, — выбрался он в проход, — я обращаюсь в официальном порядке, — он взял Таню под руку — предоставить мне в самолете другое место. Убежища прошу. От этой особы…
— Если хотите, — сказала Таня, сдерживая улыбку, — я провожу вас на диван. Там, в хвосте, у нас…
— В хвосте? — переспросил Петр Панфилович. — Покорнейше благодарю. Я никогда не был в хвосте, поэтому и живу всегда с премиями. И вообще — я сам найду место, — решительно отодвинул он бортпроводницу с дороги.
Но тут на его пути встал майор. Он уже успел разобраться в своей ошибке, выглянув в иллюминатор еще раз: горел не четвертый, а третий двигатель, от него и шел тогда дым, но сейчас пожар летчики потушили, а двигатель, естественно зафлюгировали. Значит и на левой плоскости та же картина — зачем все это видеть пассажирам? Сидеть надо на местах и ждать посадки.
— Постой, товарищ. Я кое-что в авиации понимаю и знаю, что ходить по самолету в полете запрещено.
— Как так? — удивился Петр Панфилович. — А если я, к примеру, в туалет?
— Пожалуйста, — указал майор на дверь за его спиной. — Вы у него и стоите.
— А я хочу посидеть на диване! — повысил голос Петр Панфилович. — Мне, может, здесь душно.
— Вот ваш диван, — подтолкнул майор Петра Панфиловича к его же креслу.
— Но зачем так, — мягко остановила майора Таня. — Если товарищ хочет на диван, я его провожу.
Майор посмотрел на бортпроводницу… «Глупая ты девчонка!» И сказал с плохо скрываемым недовольством: