Александр Баженов – Семь сфер. III книга. Дети звёзд (страница 1)
Александр Баженов
Семь сфер. III книга. Дети звёзд
Бажаник. Семь сфер. Книга II: Врата Шамбалы
Пролог. Зов из-за грани
Прошло два года с тех пор, как я пробудил семь сфер. Наш дом в яблоневом саду стал тихой гаванью, куда изредка забредали странники — кто за исцелением, кто за советом. Я не отказывал никому, но сам всё чаще чувствовал смутное беспокойство. Сферы внутри меня пульсировали ровно, но временами — особенно на рассвете, когда мир замирает между сном и явью, — я слышал далёкий зов. Он шёл не извне, а словно из глубины земли, из тех корней, что Муладхара прорастила в недра планеты.
Однажды ночью мне снова приснился Город Трёх Лун — тот самый, из первого сна. Но теперь он изменился: по улицам, вымощенным перламутром, текли не только золотистые туманы, но и живые существа. Я видел людей с тёмно-золотистой кожей, облачённых в одежды из переливчатого шёлка, похожие на одеяния тибетских лам. Видел зверей, которых нет в нашем мире: крылатых львов с перьями павлина, змей с рогами оленя, птиц с хвостами, горящими как кометы. В центре площади, где прежде стоял обелиск, теперь возвышался храм с восемью гранями, а над ним парил гигантский прозрачный камень — алмаз чистейшей воды, вращающийся медленно, словно планета.
Голос, который я уже знал, зазвучал отовсюду:
—
Я проснулся в холодном поту. Алиса сидела рядом и держала меня за руку. Кварцевые кулоны на наших грудях пульсировали синхронно.
— Ты тоже слышал? — прошептала она.
Значит, это был не просто сон. Я кивнул, но несколько мгновений не мог вымолвить ни слова — не от потрясения после сна, а от того, как она выглядела в этот предрассветный час. Лунный свет падал из окна на её лицо, и оно казалось выточенным из старой слоновой кости — благородно-бледным, с мягким свечением, идущим словно изнутри. Её русые волосы, обычно собранные в небрежный пучок, сейчас рассыпались по плечам, и в них запутались серебряные нити лунного света. Глаза — серые, с янтарными крапинками, — смотрели на меня с той спокойной тревогой, которую я научился читать за два года: она волновалась, но не за себя — за меня.
— Ты очень красивая сейчас, — сказал я, не думая.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда начиналась в уголках губ и медленно, как рассвет, разливалась по всему лицу, достигая глаз. В такие моменты её глаза меняли цвет: янтарные крапинки словно загорались изнутри, и серый становился золотистым. Это была улыбка, ради которой я готов был пройти любые испытания. Улыбка, которая лечила лучше любого лекарства. Улыбка, в которой помещался весь свет Шамбалы — той, что ещё не открылась нам, но уже жила в ней самой.
— Ты тоже ничего, — ответила она полушутя, но её пальцы крепче сжали мою ладонь. — Рассказывай, что видел.
Шамбала — слово, которое веками будоражило умы мистиков. В тибетском буддизме это сокрытая страна, где хранится учение Калачакры — «Колеса Времени». Рерих искал её в Гималаях, Блаватская описывала как обитель Махатм — Великих Учителей. Но бабушка в своих заметках на полях книги «Семь сфер» написала лишь одну фразу: «Шамбала — не место. Это состояние. Но чтобы его достичь, нужны Врата. Ищи в Азии». Рядом был приклеен пожелтевший лепесток лотоса — символа чистоты и просветления, — и обрывок карты с надписью на санскрите: «Нагга-двипа» — Остров Змей. Так я впервые услышал о Нагах — мифических существах-змеях, хранителях тайных знаний в индуистской и буддийской мифологии.
И ещё бабушка написала на полях, простым карандашом, почти стёршимся от времени: «Свет внутри тебя — это не просто сила. Это здоровье твоё и тех, кого ты любишь. Храни его, как хранят огонь в очаге — не дай ветру задуть, не дай дождю залить. Ибо когда свет гаснет, первыми замерзают те, кто грелся у твоего костра». Тогда я не понял этой записи. Теперь — понимаю всем сердцем.
Я поделился с Алисой. Она долго рассматривала лепесток и обрывок карты, а потом достала из своей шкатулки амулет — серебряную змею, кусающую свой хвост, инкрустированную изумрудами.
— Это Уроборос, — сказала она. — Символ вечного цикла. Но в индийской традиции змея — это Кундалини, та самая энергия, что поднимается по сферам. Может, твой путь ещё не окончен?
Я смотрел, как её пальцы — длинные, с аккуратными ногтями без лака, пальцы художницы — держат амулет. В этом жесте было столько естественной грации, что я невольно залюбовался. Алиса никогда не позировала, не стремилась выглядеть красивой — и именно поэтому была прекрасна. Её красота была тихой, ненавязчивой, как красота полевого цветка. Она не бросалась в глаза, но, раз увидев, уже не мог отвести взгляд.
— Ты почему так смотришь? — спросила она, заметив мой взгляд.
— Любуюсь, — честно ответил я.
Она чуть покраснела — лёгкий румянец проступил на скулах, и это сделало её лицо ещё живее. В такие моменты она напоминала мне девушек с полотен прерафаэлитов: та же одухотворённость, та же внутренняя тишина, та же загадка в глубине глаз.
В тот же вечер мы начали готовиться к путешествию.
Глава 1. Врата в предгорьях Гималаев
Самолёт до Катманду, затем джип до маленького посёлка на границе с Тибетом, а дальше — пешком. Мы шли по горным тропам, и воздух становился всё разреженнее, но благодаря первой сфере я почти не чувствовал усталости. Алиса дышала тяжелее, но держалась — её Вишудха, приоткрывшаяся за два года, помогала телу адаптироваться. Кварцевые кулоны мы не снимали, и я постоянно ощущал её присутствие — тёплую, спокойную волну на краю сознания.
На третий день пути, в предгорьях, поросших рододендронами, мы наткнулись на древнюю каменную лестницу. Ступени были стёрты тысячами ног, а по бокам стояли обветренные статуи — многорукие божества с ликами, полными потустороннего покоя.
Я задержался у статуи богини с десятью руками. Прикоснулся к складкам каменного сари, и психометрия перенесла меня на три тысячи лет назад. Жрицы в белых муслиновых сари, расшитых золотой нитью, оборачивали каменные плечи шёлком цвета шафрана. Ткань была тончайшей — бенаресский шёлк ручной работы. Поверх накидывали вуаль из прозрачного хлопка, расшитого серебряными звёздочками с алмазными бусинами в центре.
Передо мной пронеслись видения. Я увидел, как три тысячи лет назад эту статую одевали в настоящие ткани. Жрицы в белых муслиновых сари, расшитых по краю золотой нитью, оборачивали каменные плечи богини шёлком цвета шафрана. Ткань была тончайшей — бенаресский шёлк ручной работы, который ткали только в полнолуние, чтобы лунный свет вплёлся в нити. Поверх шёлка накидывали вуаль из прозрачного хлопка, расшитого мельчайшими серебряными звёздочками, каждая с бусиной неогранённого алмаза в центре. Гирлянды из живых цветов — жасмина и бархатцев — обвивали запястья статуи, и их аромат смешивался с запахом сандаловых благовоний.
Потом видение сменилось. Я увидел, как другой жрец, столетия спустя, украшал статую драгоценностями. На шею богини он возложил ожерелье из семи нитей: рубины для Муладхары, сердолики для Свадхистханы, топазы для Манипуры, изумруды для Анахаты, аквамарины для Вишудхи, сапфиры для Аджны и, наконец, алмазную подвеску в центре — для Сахасрары. Камни были подобраны так, что каждый загорался от солнечного луча под своим углом, и статуя сияла радугой. На ногах богини звенели серебряные браслеты с колокольчиками, настроенными на семь нот октавы, а на лодыжках — золотые цепочки с крошечными павлиньими перьями из эмали.
— Ты видишь что-то? — тихо спросила Алиса.
— Да… — я с трудом вернулся в реальность. — Они одевали её столетиями. Каждое поколение добавляло что-то своё. Шёлк, камни, цветы. А потом время стёрло всё, кроме камня. Но камень помнит.
— Знаешь, — Алиса задумчиво коснулась стопы статуи, — в этом есть глубокая мудрость. Мы украшаем божественное, хотя оно само — источник красоты. Мы словно возвращаем ему то, что оно дало нам.
Я посмотрел на неё и снова забыл о статуе. Алиса стояла, чуть склонив голову, и её пальцы лежали на каменной стопе богини с такой нежностью, словно она прикасалась к живому. В рассветных лучах её дорожное пальто казалось сотканным из света. Ветер шевелил выбившиеся из пучка пряди волос, и в них играло солнце — так играет оно в крылышках стрекозы, заставляя переливаться тончайшие перепонки. Кончики её ресниц золотились, а на левой скуле, чуть ближе к уху, темнела крошечная родинка — та самая, которую я мысленно называл «точкой отсчёта», потому что именно с неё всегда начинал рассматривать её лицо. Она не носила богатых одежд — только те амулеты, что были с ней всегда: лунный камень на шее, обсидиановый диск, кварцевый кулон и мотанку в кармане. Но сейчас, на фоне древней статуи, она сама выглядела как богиня.
— Есть древняя индийская пословица, — сказал я, — «Красота — это обещание счастья». Эти статуи обещают счастье тем, кто умеет видеть сердцем.
— Или тем, кто умеет ждать, — улыбнулась она. — Три тысячи лет ждать, пока кто-то придёт и оценит.
Я задумался, глядя на статую. Жрицы, украшавшие её, не просто отдавали дань божеству. Они вкладывали в каждый камень, в каждую нить свою любовь — и тем самым приумножали собственный свет. Это древний закон, о котором забыли в современном мире: отдавая свет, ты не теряешь его, а преумножаешь. Когда даришь любовь, её становится больше. Когда отдаёшь тепло, согреваешься сам. Бабушка говорила мне в детстве: «Тёмочка, если хочешь быть здоровым и счастливым, каждый день делай что-нибудь для других. Не ради награды — ради того, чтобы твой внутренний огонёк не гас. Огонёк, который только для себя, — это искра. А огонёк, которым делишься, — это солнце». Я тогда не понимал этих слов. Теперь, глядя на статую, которую украшали три тысячи лет, я понял: свет этих жриц до сих пор живёт в камне. И он согревает меня сейчас, спустя тысячелетия.