Александр Башкуев – Байки старого шамана (страница 63)

Другое дело, что ситуация с исчезновением потребителя на востоке в нашей истории уже была. Нарастающие логистические и транспортные проблемы привели к гибели Российскую Империю после того, как распалась китайская Империя Цинь, и это не случайно, что дом Романовых рухнул через каких-то пять лет после падения маньчжурской династии, ибо на самом деле растущие транспортные издержки при концентрации заводов на Украине рано или поздно добьют всякую экономику — будь то царская или нынешняя советская, и чем больше будет рост заводов на Украине, тем выше станут транспортные издержки, и тем верней и стремительней произойдет крах экономики. Поэтому бороться с глупостями Хрущева сейчас невозможно, но в будущем плоды его действий приведут к катастрофе. Вот что я говорил моим следователям в ходе расследования моей «антипартийной деятельности».

Я объяснял им, что все что мы сейчас можем сделать, это крепить оборону нашей страны, а для этого надо развивать производство — те самые заводы, которые развиваясь загонят нас в убытки. Потому что враг вокруг нас не дремлет, и за неимением гербовой пишут и на простой. Можно долго лить слезы о том, что именно сделал Хрущев, и как хорошо было если бы Китай остался нашим союзником, но как народ говорит, если бы у бабушки, да были мудюшки, была б она дедушкой. А тот, кто этого нынче не понимает, такой же дурак, как был Хрущев, когда ссорился с Мао. Вообразите мое изумление, когда мои объяснения и рассуждения были сведены в секретный доклад, который сторонники Хрущева стали распространять с начала 1956-го. Я был выпущен под домашний арест и был весьма изумлен оказаться посреди странной дискуссии в партии о том, нужно ли снимать Хрущева с поста генерального секретаря. Сторонники Хрущева при этом козыряли моими же показаниями и говорили, что с Китаем все дела уже сделаны, былого уже не воротишь, план Кагановича стал просто невыполним и нужно дальше развивать украинские и южнорусские заводы, так как внешние потребители для нас есть только на западе, а Хрущев нужен как руководитель, так как на переправе лошадей не меняют. Меня вызывали на разные совещания, где я повторял, что решения о ссоре с Китаем были продиктованы для Никиты Сергеевича логикой внутрипартийной борьбы, и логика экономических последствий этой борьбы ставит фактически крест на развитии моей родной Сибири, и за это я осуждал и осуждаю Никиту Сергеевича. Однако Сибирь это — не вся Россия, и если мы хотим сделать нашу страну успешней и лучше, мы теперь вынуждены развиваться не на восток, а на запад, и в этой ситуации мы вынуждены передать управление генсеку-украинцу, и нет смысла в нынешней ситуации изображать из себя монашку и девственницу. Мао не тот человек, под которого можно прогнуться, китайцы не те люди, которых стоит о чем-то просить. Просить можно лишь людей сильных, истинных воинов, а китайцы не воины и поэтому если их о чем-то просить, они станут требовать от нас исполнения всяких мерзостей для утоления своих психологических комплексов. А нам это нужно? Поэтому я объяснял, что альтернатива Хрущеву может быть лишь такой же украинской и эта самая альтернатива будет неизбежно проводить точно такую же — в принципе самоубийственную для нас экономическую политику. Но из всех нынешних вариантов этот все равно окажется лучшим.

Потом, через много лет, меня вызвал на собеседование очередной генсек — Леонид Ильич Брежнев. Он со мной детально и обо всем поговорил, а потом вдруг признался, что именно мои речи и объяснения в какой-то мере помогли ему, Брежневу стать Генеральным Секретарем нашей партии, и такой огромной услуги он мне не забудет. После этого он спросил, что нам делать в нашей нынешней ситуации? Я отвечал, что пока нужно оставлять все как есть, осознавая, что это — путь в никуда, и наша экономика со временем рухнет от транспортных издержек в таком же манере, в каком рухнула экономика Российской империи. Наша задача сейчас дотерпеть до поры, когда точно такие же проблемы подкосят наконец китайскую экономику. У любой дороги — две стороны, есть пункт прибытия, но есть и пункт отправления. Самой прибыльной железной дорогой в Китае была и остается КВЖД — в эпоху до Русско-японской и в короткий период между Второй мировой и смертью Сталина. Из-за ссоры с Китаем у нас не развиваются сейчас районы Сибири и Зауралье, но точно так же из-за ссоры с нами у китайцев не развивается вся северная часть, обращенная в нашу сторону, а в геологическом смысле Китай очень разный. Богатейшие ископаемые в этой стране лежат у нашей границы — в Синьцзяне и Внутренней Монголии, той самой, которую мы знали Меньцзяном, но, пока нет русских потребителей на эти ресурсы или продукцию передела этих ресурсов, китайские производства в Синьцзяне и Меньцзяне тоже не развиваются. У китайцев в той же мере, как и у нас, возникает перекос в экономике, когда растет транспортное плечо от ресурсов Меньцзяна и Синьцзяна до китайских заводов на их побережье. Когда с нами китайцы помирятся, то КВЖД снова станет «дорогой жизни», толчком для развития всего региона, который сейчас у китайцев оказался в глубокой заднице. Пока в Китае жив Мао или его ближайшие люди, между ними и нами ничего не изменится, потому что ни Мао, ни клевреты его не захотят «потерять лицо», признавая, что в той ссоре они больше нашего напортачили. Поэтому в их экономике проблемы будут неизбежно накапливаться точно так же, как и в нашей. Придет день, обязательно придет, когда нашим экономикам станет настолько невмоготу, что будут восстановлены старые связи. И я мечтаю о том, что в минуту, когда китайцы дозреют до понимания, что не мы идем к ним на поклон и не они идут к нам на поклон, в нашем руководстве будут достаточно мудрые люди, чтобы не упустить сей момент. Момент, когда можно и нужно будет провести «план Кагановича».

Леонид Ильич от моих слов надолго задумался, а потом будто про себя еле слышно сказал:

— Мао у нас девяносто третьего, так? Значит преемники у него примерно двадцать третьего… А шестьдесят им будет в восемьдесят третьем. Стало быть, их преемники придут к власти в девяностых, не раньше. Не доживу. Ей-богу — не доживу, не увижу.

Потом он будто встрепенулся и стал говорить. Он сказал, что ему кажется, что я умею хорошо объяснять людям, как все происходит на самом деле, а не как оно с виду кажется, и поэтому он хотел бы видеть меня профессором Высшей партийной школы для того, чтобы я смог передать мой опыт будущим поколениям советских коммунистов-политиков. Так я и стал учителем для нынешних секретарей и ответственных партработников. Вот какая удивительная история. А первыми меня с этим новым назначением поздравили моя племянница Маша и ее муж, старший сын моего свата Бори. Они были в курсе по долгу службы. Но это было потом.

Оглядываясь на свою жизнь, думаю, что эта история была по сути единственной, которая должна была для меня скверно кончиться, но похоже, что я потрафил в чем-то духам всех моих предков и они надо мной сжалились. Скорей всего, мне просто повезло, что меня арестовали в 1955-м и причиной ареста называлось мое нежелание покидать Порт-Артур. За такую провинность у нас не сажали. Парой лет позже, когда группа Маленкова и Молотова попыталась отстранить Хрущева от власти, с ними обошлись много жестче, а мелких сошек, вроде меня, втаптывали в те дни в грязь пачками. Но те пошли против самого кукурузника, и за это он с ними расправился, а в моем случае получалось, что я не хотел заниматься эвакуацией, обвинял Хрущева в том, что в разговорах с Мао был сильно не сдержан, но самое главное — из моих показаний следовало, что Никите Сергеевичу в нашем правительстве не было альтернативы. Разве что на его место вырос бы какой-нибудь другой украинец — как оно в итоге и вышло. Но в тот момент мои аргументы сам Хрущев и его люди стали использовать во внутрипартийной дискуссии, и со стороны стало выглядеть, будто я не выступил против Хрущева и его бездумной азиатской политики, а против китайцев с безумным Мао Цзэдуном и того, что они вместо благодарности нас из Порт-Артура попросту выгнали. Похоже, что эта версия польстила самолюбию Никиты Сергеевича, и хоть я ему, конечно, не глянулся, но по его распоряжению я был выпущен из заключения и даже не был выгнан из партии.

Как раз в эти дни я, находясь в бессрочном отпуске, встретился с моим сватом Борисом Башкуевым. Слово за слово — разговорились: выяснилось, что мы оба не знаем, что делать. Наш господин, наш Чингисхан, товарищ Сталин, умер, и многое потеряло свой смысл. Я не был в восторге от того, что творилось на железной дороге, сват ругался из-за хрущевских реформ в народном образовании. Он сказал, что был взят курс на все хорошее против всего плохого, отменены переходные экзамены между классами, отменены единицы нерадивым ученикам, а качество обучения, по причине расширения программы и снижения количества часов для основных дисциплин, катастрофически падает. А кому как не ему, директору первой школы Улан-Удэ и народному учителю СССР, было это не знать? В ответ я ему тоже на все, что случилось, пожаловался, и мы вместе решили выйти в отставку, так как жить, в сущности, нам стало незачем. На этом и можно было бы завершить этот рассказ, однако когда я пришел домой, то там меня ждал спецпакет, в котором говорилось, что, по решению партии и правительства я, как человек в нашем регионе сведущий, персона нон грата в Китае и «враг китайского народа» по определению самого Мао, самой жизнью определен к тому, чтобы стать инспектором от секретариата КПСС по сооружению оборонительных укреплений на восточной границе, правда, уже не против Японии, а против китайцев. К приказу была приписка самого Никиты Сергеевича, в которой он попросил меня известить об этом китайцев, чтобы те «просрались от радости».