Александр Башкуев – Байки старого шамана (страница 26)

В итоге Николаев был бандюками разграблен и разорен дочиста, а Тряпицын объявил себя новым Николаевским губернатором. Однако среди тех, кто брал город, были не одни бандюки. Среди напавших была особая диверсионная группа под командой Сергея Лазо. Он был из дворян и не большевиком, а левым эсером и поэтому был вхож к анархистам атамана Тряпицына. Правда, после заговора левых эсеров он с ними порвал и считался на нашей большевистской платформе. Почему он оказался тогда в Николаеве, одному Богу ведомо. В январе Лазо командовал восстанием во Владивостоке, сразу после ухода американцев, и злые языки говорят, что это американцы его по знакомству на своем ледоколе подбросили до Николаева. Ибо иначе добраться из Владивостока до устья Амура в середине зимы практически невозможно. Кто-то говорит, что это у него было такое задание партии, а кто-то — что взыграло ретивое и потянуло человека на подвиги. Как бы ни было, пока бандюки город грабили, группа Лазо проникла в здания порта, который был только что отстроен японцами, и подожгла его. А потом они взорвали все портовые сооружения и японские пакгаузы и ушли лишь после того, как весь порт сгорел синим пламенем. Когда пришла весна и вернулись японские канонерки, от Николаева и его порта больше ничего не осталось. Японцам стало негде переваливать грузы с морских судов на суда речные, которые у них ходили в Хабаровск, и вдруг выяснилось, что весь их экспедиционный корпус там будет отрезан на зиму: и ни припасов нет, и доставить их неоткуда, ибо японские торговцы были предназначены для хода морем, а Амур сравнительно мелкий, и японские сухогрузы не могли пройти до Хабаровска. Так что, как только сгорел Николаев, японцы стали готовиться в Хабаровске к эвакуации. Злости их не было предела. Японские корабли пришли к Владивостоку и там всех участников похода на Николаев потребовали выдать японскому правосудию. Бандиты Тряпицына в это время были еще в Николаеве, но кто-то японцев предупредил, что Лазо и товарищи уже вернулись на том же американском корабле, что и в Николаев поехали, и вот их-то японцы и захватили. Было это весьма неожиданно, ибо прибыли те из Николаева только что, и почти сразу по их прибытии японцы со своих кораблей высадились. Уже потом насчет этого были многие разговоры о том, кто их выдал, и пришли к выводу, что предателем был сам Тряпицын. Когда сожгли Николаев, японцы по долине Амура от Хабаровска пешим ходом пошли, взрывая перед собой лед, чтобы смогли пройти их канонерки и спастись от них было некуда — разве что уплыть на том же американском ледоколе, что и группа Лазо. Тогда Тряпицын по радиотелеграфу предложил японцам его самого отпустить, а он им расскажет что-то там важное. Японцы согласились и самого Тряпицына через порядки свои пропустили. Его самого и его подругу-любовницу. Так Сергей Лазо и его два товарища попались к японцам, а они — то ли сами, то ли отдав троих героев формально семеновцам — сожгли всех троих в паровозной топке, мол, точно так, как те сожгли Николаевский порт у японцев. Я не знаю, был ли Лазо большевик иль эсер, пошел он в Николаев сам или по приказу партии, но тот, кто сжечь японский порт придумал, был умница, а Лазо и его друзья — были героями, и вечная им Память. Вот что я думаю. Если бы не они, японцы может быть никогда не ушли бы из того же Хабаровска, а пока японцы сидели в Хабаровске, наши разлагались потихоньку на американских подачках в Приморье, глядишь и продали бы все за нитку бус, как американский генерал Грейвз и рассчитывал. Кстати, Тряпицына с целым поясом награбленного им в Николаеве золота вскоре наши поймали вместе с его шмарой, когда те, напакостив, пытались удрать от лютующих по всему Амуру японцев, и публично и принародно приговорили к высшей мере социальной защиты — и шлепнули. Так что были они вместе с Лазо в Николаеве, и вышло, что Лазо при этом — герой, а Тряпицын — разбойник и жук навозный. А с ним и вся его банда. Ведь их-то японцы не выпустили, а истребили под ноль. Так что в Николаеве тогда живых практически никого не осталось. Местных ограбили и убили тряпицынцы, самих бандитов порешили японцы, а с ними и всех, кто выжил, так как японцы сочли, что выжившие в убийствах японских колонистов тоже принимали участие. В живых остались только китайцы, которые уплыли на кораблях своей речной флотилии Чжан Цзолиня. Долго на месте Николаева была огромная выгорелая пустошь, но потом, дабы хорошее место не пропадало, рядом с гигантским пожарищем построили новый город и назвали его Комсомольск-на-Амуре, но все равно старые шаманы по сей день думают, что такие трагедии просто так не проходят и место то не хорошее, ибо очень много там душ, в могилах не упокоенных.

А еще японцы, озверев от того, что приходится им уходить из Хабаровска, напали на наш северный Сахалин и истребили там всех русских. Сахалин всегда был нашей каторгой, и лихих людей после отбытия срока накопилось там предостаточно. Японцы же по аналогии с бандой Тряпицына решили, что такие же каторжане опасны для японских колоний на юге острова и, напав на наших, перерезали всех, кого встретили.

Вот тогда-то и появился договор с японцами — Карахана, по которому Советская Россия отказывалась от всех наших интересов в Китае, включая КВЖД, в японскую пользу, а японцы за это обязаны были уйти из Николаева, с северного Сахалина и из Хабаровска. Этот договор был ужасен: тогда многие думали, что Карахан его заключил, наблюдая за расстановкою сил по глобусу. Мол, японцы сидят в Хабаровске и Николаеве, вся долина Амура под ними, они захватили нашу часть Сахалина — пора сдаваться. А то, что Николаев стал пепелищем и японцы уходят из района Хабаровска, в Москве было не видно, вот и был подписан сей пораженческий договор. Однако потом уже выяснилось, что Карахан принимал участие в первой русской революции на японские деньги и поэтому стал японским шпионом. Когда самураям стало понятно, что им вот-вот придется бежать из Хабаровска, они заставили Карахана подписать этот безумный договор, которым нам япошки потом всю жизнь в морду тыкали. Ну, что с него взять — иудино племя, все был готов кому угодно отдать, что не его предками добыто.

К счастью, зона КВЖД в те дни была вовсе не под нами, хоть там и числился главным наш Хорват, а под китайским генералом Чжан Цзолинем. Он сказал японцам, что они могут подтереться этим договором, ибо он — власть в Маньчжурии, а русские тут никто и звать их никак. Так что японцы тогда и из Хабаровска ушли, и вместо КВЖД — рукавом лишь утерлись. Правда, и Хорват в те дни подал в отставку, и его у нас здесь ждала почетная пенсия. А новых руководителей на КВЖД мы назначали теперь по разрешению Чжан Цзолиня, который заключил с нами новый договор: КВЖД теперь принадлежала Китаю, но управлялась теперь советскими работниками, потому что у китайцев все равно управлять ей было некому. Да и незачем. Генерал Чжан Цзолинь заявил, что ему все равно, кто управляет дорогою, лишь бы сорок процентов от прибыли КВЖД шло прямо в его карман. А кто там руководит — красные или белые — ему без разницы.

Теперь, как только исчезла японская «прокладка» между красными войсками в районе Владивостока и белыми в районе Читы, и началась последняя часть Гражданской войны в наших краях. Дед мой был паровозных дел мастером, членом партии и командовал рембригадой. Поэтому он наши красные бронепоезда ремонтировал и даже пару раз принимал участие в боях на бронепоезде № 9 в сражениях под Волочаевкой. Это был небольшой бронепоезд — все время ходил сзади тяжелого бронепоезда № 8, на который и пришлись самые серьезные перестрелки, и был он скорей поездом техпомощи, который подвозил к бронепоезду № 8 снаряды и путь сзади основного бронепоезда ремонтировал, чтобы белые рельсы не разобрали и бронепоезду № 8 можно было в случае чего назад отступить, если вдруг станет уже совсем жарко. Но все равно в тех боях мой дед, получается, самолично участвовал. Я не знаю, участвовал ли в тех боях мой отец, но, будучи главным механиком в паровозных войсках Чжан Цзолиня, он по контракту с белыми занимался починкой и подготовкой к боям белых бронепоездов: «Каппелевца», «Волжанина», «Дмитрия Донского» и бронепоезда № 4. Так что в те дни 1921–1922 годов мои дед и отец занимались одним делом, но по разные стороны фронта. Дед потом мне рассказывал, что когда узнал про то, что отец мой все это время готовил белые бронепоезда, то пил потом всю неделю. Хоть и не пил серьезно, ибо для монгола запить — смерти подобно. У нас биохимия другая, нежели чем у русских, монголы спиваются просто стремительно. Однако потом отпустило его, ибо сказал он себе, что служил мой отец все же не белым, а контракт есть контракт. А Гражданская война потому и зовется так, что сын поднимает оружие на отца, а брат на брата. На этом и успокоился, хотя, по правде говоря, известие это шибко его подкосило, так как не ожидал он, что жизнь выкинет с нашей семьей такой фортель. Особенно когда оба они были партийные и оба — за революцию. Вернулся он тогда домой и года не прожил: пил, по сыну грустил, все ходил вокруг обгорелого остова своего «Байкала», искал из старой команды тех, кто в Гражданскую выжил, мечтал снова собрать команду и отремонтировать «Байкал», чтобы опять на нем в Байкал выйти. Потом умер, и лишь после смерти его мы «Байкал» распилили и на металлолом продали.