Александр Бармин – Руда (страница 18)

– Находится в несостоянии ума.

Егор согнулся и втиснулся меж боками двух торговок. Взглянул, куда все глядели, и ахнул: русые волосы, дуги бровей над удивленными навсегда глазами, детские плечи… Это же Лиза Дробинина на земле, растрепанная, жалкая, в грязной одежде, с непокрытой головой.

– Лизавета! – не помня себя, крикнул Егор и рванулся к ней. – Лизавета, откуда ты взялась? Что с тобой? Где Андрей?

Женщина в сером платке стала поднимать Лизу.

– Знакомая тебе? – спросила она Егора. – Вот и ладно. Сказывают, со вчерашнего дня еще всё бродит по базару да плачет. Так и замерзнуть недолго. Не здешняя она, что ли?

Егор не знал, что и делать.

В лабораторию нельзя опоздать – уедут. И такое дело. Где же Андрей?

– Веди домой, обогреть надо девку, – советовали женщины из толпы.

Егор повел Лизавету в Мельковку.

Дорогой пробовал расспрашивать, но Лизавета ничего не могла объяснить. Только дрожала всем телом да принималась плакать, когда Егор упоминал про Дробинина.

– Мама, кого я привел? Угадай, – сказал Егор матери.

– Кто такая? – с сомнением и не очень дружелюбно смотрела Маремьяна на отрепья девушки.

– Помнишь, про жену Дробинина рассказывал? Она и есть.

Этого было достаточно Маремьяне. Стала хлопотать около Лизаветы, приветила как родную. Расспрашивала ласково и осторожно, но и ей ничего выведать не удалось.

– Напали худые люди. Андрея били, – только и сказала Лизавета.

Егор ушел в лабораторию.

Когда он вернулся поздно вечером, тайна немного разъяснилась.

– Человек тебя ждет, – шепнула Маремьяна сыну в сенцах. – Зовут, сказывает, Дергачом, а почто пришел, я не спрашивала. Тебя-де надо.

В избе сидел незнакомый человек, старый, тощий, с белым лицом, как трава, что под досками вырастает, и без одного уха.

– Здравствуй, милый человек, – обратился Дергач к Егору. – Ты ли Сунгуров будешь?

– Я.

– А я из тюрьмы здешней сегодня вышел. Колодник один мне наказывал непременно тебя найти. Знаешь ли Андрея Дробинина?

– Мама, слышишь? Вот где Андрей-то.

– Велел Андрей тебе сказать, что взяли его государевы воинские люди в прошлом месяце. Взяли вместе с женой. Головой скорбная у него жена-то, что ли. Вот об ней и просил Андрей. Пусть, говорит, узнает, где она и как она, и мне, Андрею то есть, весточку передаст через арестантов, что милостыню собирают. А если ее из тюрьмы освободили, так велел ей помочь, а то сгинет, как дитя малое.

– Здесь уж жена его, у нас, – не вытерпела Маремьяна. – Спит, сердечная, на печке.

– Ну-у? Как всё ладно получается. Вот рад будет Андрей! Справедливый он, с совестью. Такому и в каморе легко, только за жену и страдал всё.

– А за что его взяли?

– Ничего не сказывал. Он много говорить не любит. Да не за худые, поди, дела. Есть безвинные в тюрьмах. Много таких. Ну, спасибо вам за добрые вести, пойду я.

– Куда ночью-то? – враз сказали Егор и Маремьяна. – Оставайся ночевать.

Дергач даже удивился:

– Вот вы какие! И черного отпуска не спрашиваете. Ухо мое видели? – и Дергач рассказал, как он лишился уха: – Не палач обкарнал,[19] несчастье мое. В здешней крепости работал я на проволочной фабрике, проволоку волочил. Кто видал наш станок, знает: проволока из дырки змеей вьется, знай подхватывай клещами да заправляй в другую дырку, поуже. Ну, бывают обрывы, тут не зевай: проволока-то докрасна каленая, живо палец, а то нос обрежет. Вот так и мне левое ухо напрочь.

После того страшно мне стало к станку подходить: в руке верности нет. Боюсь и боюсь. Едва отпросился я домой – нижегородский я, государственный крестьянин. Отпустили всё-таки, побрел. Я ведь еще пимокат, везде работу найду. Так и шел. Где у хозяйки овечья шерсть накоплена, там и пимы катаю. Только куда ни приду, видят – уха нет, спрашивают черный отпуск – свидетельство, что из тюрьмы освобожден, а не беглый. Вместо черного отпуска у меня была бумага от генерала Геннина, что уха я лишился на работе. Так ладно всё было, да в одной деревне хозяйка добрая попалась. Постирала мне портки, а бумагу не вынула, и стало ничего на ней не разобрать. Я и такую показывал, грамотных мало, кругляшок на месте печати еще проглядывает, – верили. А потом бумага совсем развалилась в труху. Тут и началось: больше с колодниками ночую, чем по избам. Ну, ничего, покажешь, как проволока по щеке прошла, на плече след выжгла, – подержат да выпустят. Добрался до дому, жил славно так два года. В голод дарить старосту стало нечем, он и привязался: подай да подай бумагу! Почему без уха живешь? Житья мне не стало. Пошел я в Екатеринбургскую крепость за новой бумагой. Больше года сюда добирался, во всех тюрьмах по дороге сидел. А пришел – и здесь, конечно, сразу сохватали, и здесь поскучал. Сегодня уж побывал в Главном правлении, по всем столам прошел. Да плохо мое дело: генерала Геннина нет, и проволочная фабрика закрыта, а старые мастера разбрелись кто куда. Не дают бумаги, а я уж и коробочку деревянную для нее приготовил. Придется, видно, долго хлопотать.

Кончилась беседа тем, что Маремьяна заказала Дергачу валенки для Егорушки.

– Вот, – сказала Маремьяна, укладываясь спать, – большая у нас семья стала. Бог мне дочку дал и хорошего человека не зря послал.

На другой день Егор с товарищами работал в лаборатории. Это была небольшая квадратная комната.

У одной стены стояли три пробирные печи с ручными мехами для дутья. У другой – две тумбы с весами пятифунтовыми, для грубого веса, и аптекарскими – под стеклом, для малых навесок.

Ученики делали опостылевшую им работу – пробу железной руды. Кажется, уж давно научились, все руды перепробовали: и сысертскую, и гороблагодатскую, и каменскую, а Гезе всё не дает следующей работы – пробы медной руды.

Егор подсыпал березовых углей в печку. Качка давил ручку мехов, поднимал жар. Фон дер Пален взвешивал на аптекарских весах новую навеску толченой руды.

Пришел Гезе. Ученики поклонились и ждали, как он поздоровается: если скажет «глюкауф», – значит, в добром настроении, если «гутентах», – значит, злой и придирчивый. Рудознатец сказал: «Глюкауф!» Работы учеников одобрил. Обещал с завтрашнего дня начать пробы медных руд.

– Пакет ему приносили из Конторы. Адька, скажи, – напомнил Егор.

Фон дер Пален сказал. Добавил еще, что посыльный пакет оставить не захотел, просил рудознатца прийти за ним в Контору горных дел. Гезе, однако, сам не пошел, а послал фон дер Палена.

– Насилу дали. В собственные, говорят, руки, – сообщил фон дер Пален, вернувшись и вручив Гезе письмо и запечатанный сверток.

Саксонец читал записку и время от времени повторял: «О!.. О!.. О!..»

Потом распечатал сверток, вынул три серых камня. Нахмурившись, разглядывал, пробовал ногтем, нюхал.

– Убрать всё, – перевел фон дер Пален его приказание. – Вымыть ступку, тигли, изложницу. Будем делать пробу серебряной руды.

Ученики оживились. Это поинтереснее, чем железная.

– Откуда руда? Неужели здешняя? Спроси его, Адька!

Гезе ничего объяснять не стал. Сам отделил по кусочку от каждого камня, сам раздробил кусочки молотком и, отсыпав часть в ступку, велел Егору хорошенько истолочь.

Потом еще сам долго растирал в фарфоровой ступочке. Полученного порошка отвесил один золотник, чего-то добавил и ссыпал в тигелек.

Тигелек поставил в печь, в самый жар, отметил время на часах и велел двадцать минут поддерживать наисильнейший огонь.

Через двадцать минут пододвинул тигелек поближе к устью печки, чтоб хватало наружным воздухом, а дутье уменьшил. Наконец еще ненадолго поднял жар, выхватил щипцами тигелек из углей, постучал им по полу и опрокинул над изложницей.

– Теперь должно дать спокойно остыть. Получится «веркблей» – свинец со всем серебром, сколько его в руде было, – перевел фон дер Пален.

Крошечный слиточек Гезе проковал осторожно молотком. При этом шлак открошился. Гезе взял с полки белую толстостенную чашечку – до сих пор эта чашечка ни разу в ход не пускалась. Ученикам рудознатец как-то говорил, что сделана чашечка из пепла овечьих костей.

Расправил веркблей в белой чашечке и, заглянув в нее, сказал равнодушно:

– Кейн зильбер-эрц. Нур швейф.

– Что, что он говорит?

– Говорит, что это не серебряная руда, а пустой камень.

Заглянули в чашечку и ученики, – там только налет серого порошка.

Гезе заставил всех троих проделать ту же пробу. Опять толкли, отвешивали, смешивали с бурой и свинцом. Когда тигли поставили в печь, рудознатец ушел. Сказал, что вернется через полчаса. Письмо и руду оставил валяться на подоконнике. В первую же свободную минуту Егор раскрыл письмо: немецкие буквы.

– Адька, прочитай! Что это за руда? Я пока подую за тебя.

Фон дер Пален вытер пальцы:

– От Хрущова записка. Не пишет, откуда руда. Просто: «Попробуйте, подлинно ли эти каменные куски серебро содержат».

В это время явился Зонов из Конторы горных дел справиться, получил ли рудознатец сверток с камнями и идет ли проба.

– Уже испробовали, – важно ответил Егор. – Разве такая серебряная руда бывает!

– Нет, ребята, вы не шутите. Пусть Гезе напишет рапорт за своей подписью и сам принесет в контору. Знаете, что это за руда? Разбойника Юлы.