Александр Баренберг – Еврейский «крестовый» поход (страница 41)

Однако оказалось, что так сразу заявиться домой к такому уважаемому человеку нельзя. Хотя старик по дряхлости лет уже не занимал пост главного лекаря султана, которым был долгие годы и при Саладине, и при его сыне, нынешнем египетском султане Аль-Азизе, но тем не менее оставался главой еврейской общины страны. Не говоря уже о том, что выдающийся ученый пользовался славой главного еврейского религиозного авторитета и духовного руководителя современности. Поэтому к нему в дом стекалось огромное число заинтересованных его трудами людей из еврейских общин, разбросанных по всему цивилизованному миру. И пробиться на прием оказалось не так уж просто.

Пока через знакомых Цадоку людей направили записку, пока получили ответ с приглашением… Короче, только на четвертый день после прибытия (мой компаньон давно уже успел продать весь товар и закупить пряности и ткани на обратную дорогу) мы направились в каирский пригород Фустат, где располагался еврейский квартал. Фустат, или, как его еще называли, Старый Каир, отличался совершенно хаотичной застройкой даже на фоне других восточных городов. Вокруг нескольких крупных мечетей и дворцов в беспорядке громоздились грязные лачуги, построенные без какого бы то ни было плана.

Рабби Моше Бен Маймон доживал свою довольно-таки продолжительную по здешним меркам жизнь — на днях отпраздновал шестидесятипятилетие — в красивом двухэтажном доме. Нас провели на второй этаж, где в душном коридоре, служившем приемной, пришлось прождать с полчаса, пока подошла наша очередь.

— У вас четверть часа времени. Не утомляйте почтенного рабби долгим разговором, он уже устал за сегодня! — дал нам указания строгим голосом открывавший низкую полукруглую восточную дверь в кабинет мужчина.

Вошли. В глубоком кресле обложенный кучей мягких бархатных подушек сидел тот человек, которому я, хоть и не по его воле, во многом обязан счастьем присутствовать здесь. Аккуратно подстриженная густая борода, почти без проседи, морщинистое лицо, увенчанная белым тюрбаном голова. И миндалевидные глаза, выстреливающие пронзающим тебя насквозь взглядом. Есть люди, чье безоговорочное интеллектуальное превосходство ощущаешь сразу же, и Маймонид как раз был из них. Заинтересованным, но быстрым взглядом скользнув по мне, он пристально вгляделся в моего спутника. Мы склонились в поклоне:

— Долгих лет жизни, уважаемый рабби, да укрепит Господь твои силы и твой дух! — произнес купец. Я не силен в витиеватых восточных приветствиях, поэтому предпочел промолчать.

— Я тебя помню! — радостно ткнул скрюченным пальцем в склонившегося торговца старик, продемонстрировав победу духа над склерозом. — Ты Цадок из Мюнхена! Я, кажется, передавал с тобой какое-то письмо?

— Совершенно верно, уважаемый! Ты доверил мне послание к рабби Аврааму Провансальскому, да будет благословенна его память!

— Да, он к сожалению так не вовремя скончался. Но ты же успел передать письмо?

— К сожалению, нет, рабби Моше! Горестная весть настигла меня еще до пересечения границ Прованса.

— Так ты приехал вернуть мне его? Что же, хоть и прошло пять лет, но я не виню тебя. Пересечь море нелегко! — Он протянул руку. — Давай же его!

Цадок протянул ему свиток. Маймонид с удивлением уставился на сломанную печать и насупил брови.

— Ты что же, прочел его?

— Да, — купец на секунду замолк, склонив голову, но пересилил себя и отважно бросился в пучину признания: — Я не только прочел его. Я выполнил описанный там обряд! И успешно!

— Да как ты смел! — Рабби вдруг совершенно преобразился. Только что обессиленный, уставший от жизни старик сбросил резким движением укрывавший его ноги пушистый плед и, вскочив, грозно навис над съежившимся от страха Цадоком.

— Ты!.. Да кто ты такой, жалкий торговец? Что ты понимаешь в высоких материях? Ты понимаешь вообще, что мог натворить?! — Ученый муж, занеся руку с зажатым в ней письмом для удара, надвинулся вплотную на бедного купца, находившегося уже на грани обморока и неуклюже пытавшегося спрятаться за меня. Я решил вмешаться. Цадока один раз уже колотили за это, и позволить избить его повторно будет несправедливо. Тем более что он честно содействовал мне в попытке исправить последствия своего необдуманного поступка.

— Уважаемый рабби, купец Цадок уже понес наказание за свой проступок! Пожалуйста, успокойся, и я тебе все объясню! — Разговор шел на иврите, и, естественно, я называл собеседника на «ты». А в приоткрывшуюся дверь уже обеспокоенно заглядывал торчавший за ней бородатый цербер, и надо было срочно снижать обороты беседы.

Маймонид метнул грозный взгляд в сторону двери, и та немедленно захлопнулась. После чего его внимание обратилось на меня:

— А ты, юнец, кто такой?

— А я и есть результат заклинания!

Старик обессиленно упал обратно в кресло, глядя на меня с некоторым даже ужасом. Потом прошептал, ни к кому специально не обращаясь:

— Этого не может быть! Человек не может создать другого человека!

Я не выдержал и рассмеялся:

— А чем тогда, по-твоему, занимается большинство супругов по вечерам?

— Это другое! — Голос рабби вновь обрел твердость. — А создать сразу взрослого человека нельзя! Я не верю!

— Насчет создать не знаю, а вот перенести уже готового, как оказалось, можно!

Рабби Моше внимательно посмотрел на меня:

— Не знаю почему, но я вижу, что твои слова — правда. Расскажи мне все по порядку! Погоди. — Он повернулся к притаившемуся, как мышь, купцу. — Пошел вон! Жди в комнатах моих распоряжений!

Цадок мгновенно растворился в пространстве, я принялся за обстоятельный рассказ. О себе, своем мире и обстоятельствах появления здесь. Старик слушал очень внимательно, активно задавая вопросы, которых, конечно, оказалось слишком много.

— Значит, вот как все будет через восемьсот лет! Не слишком радостно! Убивать друг друга миллионами? Оружие, которое может сразу разрушить целый город? Что может быть ужасней! И ты еще утверждаешь, что в вашем мире больше ценят человеческую жизнь?

— Как ни странно, да. Просто нас слишком много, поэтому любое столкновение заканчивается огромными жертвами. А смертоносное оружие — обратная сторона научного прогресса.

— Это, конечно, радует, что люди так сильно продвинулись в познании созданного Господом мира, но приблизило ли это их к Нему?

— Ни в малейшей степени! Даже, скорее, наоборот. Религии погрязли в догмах, а наука способна объяснить многое. Некоторые, как я, например, не ощущают нужды в предположении о Его существовании.

Рабби укоризненно уставился на меня, но орать и размахивать конечностями после такого заявления, как я сильно опасался, не стал. Только покачал головой:

— Не понимаю, как изучение законов, по которым действует созданный Всевышним мир, может навести на мысль, что Его вообще нет? Мне кажется, что это не слишком э… мудро.

— Возможно, — не стал спорить я, не чувствуя, как и любой агностик, особой уверенности в своей позиции. Впрочем, и отступать не собирался — просто таких разговоров всегда стараюсь избегать по причине их полной бесплодности.

— Без веры жить нельзя! — убежденно продолжил Маймонид, не видя сопротивления с моей стороны. — Особенно нашему народу!

— Да, — подтвердил я. — Именно неистовое упорство в вере позволило евреям выжить как народу за все эти восемьсот лет. Но какой ценой!

— Какой же? — заинтересовался рабби.

— Ценой полного закостенения закрытых наглухо от внешнего мира общин и доведения до абсолютного маразма всех обычаев и запретов! Мне иногда просто бывает стыдно идентифицировать себя и членов этих общин как представителей одного народа! Это просто секты какие-то!

Я вкратце рассказал об истории евреев за эти века. О том, что преследования загнали общины в гетто, где в условиях нищеты и сильных ограничений на виды деятельности буйным цветом расцвели радикальные религиозные течения мистического толка, практически полностью отрезавшие представителей общин от мирового научного и культурного прогресса. О введении все более жестких и глупых запретов, о вычленении из прекрасных текстов Торы якобы намеков о необходимости тех или иных ограничений и возведении их в абсолют. О неспособности вовремя, в ногу со временем, реформировать устаревающие правовые и другие нормы иудаизма.

— Даже твой главный труд, кодекс еврейских законов «Мишне Тора», несколько раз переписали в сторону ужесточения приведенных там правил! — добил я старика последним аргументом. Тот сидел, понурив голову.

— Это крайне печальное известие для меня. Дело в том, что я и так внес туда очень много строгих правил, не желая слишком шокировать читателей. Но надеялся при этом на рост понимания в массах внутренней логики нашей веры. А вот, значит, как получилось…

— Твое намерение не пропало втуне! — немного успокоил его я. — Многие философы и ученые прониклись духом твоих трудов и развили их далее. Но, к сожалению, большинство из них не нашли понимания среди еврейских ортодоксальных кругов и были вынуждены уйти в христианский мир, полностью ассимилировавшись.

— Но почему?

— У них не имелось другого выхода! Либо отказаться от познания, либо от еврейской традиции. До тех пор, пока весь западный мир не стал гораздо менее религиозным и перестало быть необходимым переходить в другую веру для участия в его научной и общественной жизни.