Александр Айзенберг – Командир КВ (страница 63)

Когда я вошел, маршал медленно обернулся. Его знаменитый, тяжелый взгляд исподлобья мог сломать волю почти любому. Но я слишком долго смотрел в глаза смерти, чтобы меня можно было напугать маршальскими звездами.

— Ты боевой генерал, Ковалёв, — процедил Жуков, чеканя каждое слово. — Танкист. Мы с тобой Одер форсировали, Берлин брали. А ты… снюхался с чекистами. Превратился в цепного пса Лубянки.

— Я остался цепным псом государства, Георгий Константинович, — спокойно ответил я, проходя к столу и садясь напротив Москаленко. — Присаживайтесь, товарищ маршал. Разговор у нас будет долгим. И, поверьте, после него вы ещё скажете мне спасибо за то, что в том зале были люди Судоплатова с автоматами, а не следователи с ордерами на ваш расстрел.

Жуков тяжело шагнул к столу и опустился на стул, не сводя с меня стального взгляда.

— Объяснись.

— Вы думаете, что сегодня шли спасать страну от тирана Берии? — я обвел взглядом обоих полководцев. — Вы думаете, Никита Сергеевич Хрущёв позвал вас, потому что глубоко уважает армию? Нет. Он позвал вас, потому что он трус, мелкий, злобный и мстительный трус. И потому что он по уши в крови репрессий тридцатых годов. Вы знаете, какую резолюцию наложил товарищ Сталин на его докладную с просьбой увеличить квоту на расстрелы? Не знаете? Товарищ Сталин написал ему — уймись дурак. У Хрущёва руки по локоть в крови и что бы обелить себя, он станет всё валить на товарища Сталина. Лаврентий Павлович собрал на него пухлую папку — там и московские чистки, и украинские. Хрущёв спасал свою собственную шкуру, а вас использовал как слепой таран. Как бесплатную силовую поддержку, чтобы проскочить мимо охраны МГБ.

Москаленко раздраженно затушил папиросу в пепельнице. — Это политика, Ковалёв. Хрущёв обещал армии свободу от чекистского надзора. Армия должна заниматься обороной, а не оглядываться на особые отделы!

— Свободу? — я горько усмехнулся. — Кирилл Семенович, Георгий Константинович, вы блестящие стратеги на поле боя. Вы видите на сотни километров вглубь фронта. Но в аппаратных интригах кремлевских коридоров вы мыслите как сопливые курсанты. Давайте я расскажу вам, что было бы, если бы вы сегодня арестовали Берию. Вы ведь знаете, что я неплохой аналитик.

Я сцепил пальцы в замок и подался вперед.

— Сначала всё было бы прекрасно. Хрущёв назначил бы вас, Георгий Константинович, министром обороны. Вы бы получили всю полноту власти над армией. Он бы осыпал вас наградами, лебезил бы перед вами. Почему? Потому что его власть была бы еще слаба. Ему нужен был бы ваш колоссальный авторитет в народе и в войсках, чтобы раздавить своих политических противников — Маленкова, Молотова, Кагановича. И вы бы ему в этом помогли, искренне считая, что спасаете партию от раскола.

Жуков нахмурился. Моя ледяная уверенность и детализация того, чего еще не произошло, сбивали его с толку.

— А дальше? — глухо спросил маршал.

— А дальше, года через четыре, когда Хрущёв зачистил бы политическое поле и стал бы единоличным хозяином страны, он бы вспомнил о вас. Серость у власти всегда боится титанов, которые её затмевают. Ваш авторитет стал бы для него костью в горле. Он бы испугался, что тот, кто однажды помог ему свергнуть Берию и Молотова, может в один прекрасный день свергнуть и его самого.

Я выдержал паузу, чтобы мои слова впитались в сознание полководцев.

— Вас бы предали, Георгий Константинович. Трусливо и подло. Вас бы отправили с дипломатическим визитом в какую-нибудь Югославию или Индию. А пока вы были бы в воздухе, здесь, в Москве, спешно собрали бы Пленум. Вас бы обвинили в бонапартизме, в отрыве армии от партии, в насаждении культа собственной личности. Прибавили трофейные эшелоны из Германии. Сняли бы со всех постов и отправили в глухую отставку. Вы бы доживали свой век на даче, в опале, вычеркнутые из учебников истории.

Грузное тело маршала напряглось. Он прекрасно знал, на что способны партийные функционеры, и моя картина будущего пугала своей убийственной логичностью.

— Это про меня, — тяжело произнес Жуков. — А армия?

— А армию ждала бы катастрофа, — я перевел взгляд на Москаленко. — Почувствовав абсолютную власть, Хрущёв начал бы резать по живому. Он бы решил, что в век ракет традиционные войска больше не нужны. Он бы сократил вооруженные силы на треть — одним махом. Больше миллиона человек! Боевых офицеров, прошедших Великую Отечественную, выбрасывали бы на улицу без пенсий, без жилья. Уникальные океанские крейсера, только сошедшие со стапелей, резали бы на металлолом. Новые проекты самолетов отправляли бы под бульдозер. Он разрушил бы престиж военной профессии так, как не смог сделать ни один враг. Думаю и в сельском хозяйстве и в промышленности он тоже прошелся бы катком всё ломая и портя. В отличие от него Берия хозяйственник. Вы и сами это прекрасно знаете. Кто вытягивал самые важные проекты? Берия! Кто начал процесс реабилитации — Берия! Мало выиграть войну на поле боя, надо ещё выиграть войну экономик. Вы сами видели, как наши солдаты смотрели на немцев в Германии и спрашивали, почему они там под капиталистами живут лучше, чем мы при социализме. Для нас главное это сильная экономика и Берия это обеспечить может, а Хрущёв нет. Так что при Берии страна будет развиваться и процветать.

В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Москаленко достал новую папиросу, но так и не прикурил, просто крутя ее в пальцах. Жуков смотрел в столешницу. Его стратегический ум, привыкший просчитывать варианты, сейчас анализировал сказанное. И он понимал, что в этой холодной логике нет ни единого изъяна. Никита действительно был на это способен.

— Ты говоришь об этом так, словно уже прочитал это в донесениях разведки, — наконец сказал маршал, поднимая на меня взгляд.

— Считайте это высшей формой штабного прогнозирования, товарищ маршал, — мягко ответил я. — Лаврентий Павлович — жесткий человек. Но он государственник. Ему нужна сильная армия и крепкая экономика, а не партийная демагогия.

Я встал из-за стола.

— Вы не предатели. Вы солдаты, которых попытались использовать вслепую. Лаврентий Павлович это прекрасно понимает. Никаких судов и никаких подвалов Лубянки не будет. Стране нужен ваш опыт, а не ваша кровь.

— И каков приговор? — криво усмехнулся Москаленко.

— Командование удаленными военными округами. Вы, Кирилл Семенович, отправитесь принимать Дальневосточный военный округ. А вы, Георгий Константинович, — Уральский. Там куется наш ядерный и танковый щит. Это почетная и критически важная для Союза работа. Подальше от московских интриг и остальные генералы тоже поедут куда подальше. И да, если есть пожелания с местами службы, то говорите, если возможно, отправят туда.

Это я уже сказал остальным генералам. Жуков медленно поднялся, он поправил китель. В его движениях снова появилась та уверенность, с которой он принимал парад на Красной площади.

— Уральский военный округ… — задумчиво произнес маршал. — Что ж. Значит, поедем на Урал. Служить Родине.

Он шагнул ко мне и остановился вплотную. — Ты умный мужик, Ковалёв. Страшно умный. Смотри, чтобы этот твой ум не спалил тебя самого, когда Берии перестанет быть нужен твой аналитический талант.

— Мой талант, Георгий Константинович, в том, чтобы танки всегда шли в правильном направлении, — я твердо выдержал его взгляд. — А с кем они пойдут — с партией или с госбезопасностью — это вопрос десятый. Главное, чтобы для блага России.

Жуков коротко кивнул. Конфликт был исчерпан. Полководцы выходили из кабинета не как арестанты, а как генералы, получившие новый, сложный приказ. На выходе им возвращали оружие, как знак доверия. Партийный заговор был подавлен, армия сохранила свое лицо, а Империя сделала уверенный шаг в альтернативное будущее.

Неделю спустя я сидел в просторном кабинете Лаврентия Павловича на Лубянке. Страна спокойно переварила известие о скоропостижной кончине Н. С. Хрущёва от острой сердечной недостаточности. Маршал Жуков и группа генералов, после тяжелого разговора со мной, где я выложил им все аналитические расклады и доказал, что ими просто манипулировали, отбыли к новым, весьма отдаленным местам службы. Армия осталась спокойна. Берия, ставший теперь де-факто и де-юре первым лицом в государстве, снял пенсне и устало потер переносицу.

— Вы спасли не только меня, Игорь Сергеевич. Вы спасли баланс системы, — произнес он своим мягким, с легким грузинским акцентом голосом. — Что мы будем делать дальше? Вы ведь знаете, я читал ваши записки об экономике.

— Будем строить империю, Лаврентий Павлович, Россия была, есть и будет империей. — я подошел к карте СССР, висевшей на стене. — Жесткая государственная вертикаль, мощный ВПК и госбезопасность — это наш щит. Но нам нужен меч. Экономический. Мы запустим симбиоз. Тяжелая промышленность, энергетика, космос и оборонка останутся в жестком плане и под полным контролем государства. А легкую промышленность, сельское хозяйство и сферу услуг — мы отдадим артелям и частной кооперации. Мы соединим плановую и рыночную экономики.

Берия задумчиво кивнул, словно взвешивая в уме гигантские перспективы. Он всегда был в первую очередь гениальным менеджером, а не догматиком.

— Это пойдет вразрез с учением Карла Маркса, генерал.