Александр Айзенберг – Командир КВ (страница 52)

— Пружина распрямляется, Павел Алексеевич, — я передал радиограмму Ротмистрову. — Мы переходим в наступление. Ваша армия пойдет за нами вторым эшелоном, будете добивать очаги сопротивления и зачищать территорию. А мы проломим им тылы.

Я быстро собрал командиров полков у своей машины. Лица Одинцова и Свиридова были черными от копоти, но глаза горели сумасшедшим азартом победителей.

— Товарищи офицеры. Оборона закончена. Немцы бегут, бросая поврежденную технику, — я развернул карту на капоте своего Хорьха. Тогда нам кроме боевой техники и грузовиков дали и Вилисы с Доджами, но я оставил для себя свой Хорьх. Да, американские джипы были неплохими, но мой Хорьх был комфортней. — Формируем передовой отряд. Свиридов, твои Т-43 и мотопехота на М3 идут первыми. Ваша задача — скорость. Обходите узлы сопротивления, не ввязывайтесь в затяжные бои. Режьте коммуникации, давите тыловые колонны, громите штабы. Одинцов, твой тяжелый полк и обе батареи самоходок идут следом. Вы — наш паровой каток. Если Свиридов наткнется на укрепленный район или противотанковые батареи — вы подходите и стираете их с лица земли калибром 122 и 152 миллиметра.

— Сделаем, Батя! — Свиридов хищно оскалился. — Мои парни на «сороктретьих» застоялись. Сейчас покажем немчуре, что такое блицкриг по-русски!

В ночь на тринадцатое июля дивизия снялась с позиций, оставляя за спиной догорающее Прохоровское поле, и устремилась на юг, в сторону Белгорода.

Для немцев наше появление в их глубоком тылу стало абсолютным шоком. Они были уверены, что после такой колоссальной битвы советские войска обескровлены и будут сутками перегруппировываться. Но они не знали, что моя дивизия практически не понесла потерь.

К утру передовой отряд Свиридова вырвался к крупной железнодорожной станции, где разгружались эшелоны с топливом и боеприпасами для немецкой 4-й танковой армии.

Немецкий гарнизон, состоявший из тыловиков и охранных батальонов, мирно спал, когда из утреннего тумана, ревя моторами, на станцию ворвались Т-43. 85-миллиметровые пушки с ходу ударили по эшелонам с горючим. Взрывы превратили станцию в огненный ад. Ошалевшие немцы пытались выкатить на прямую наводку несколько легких противотанковых пушек Pak 38, но тут свое веское слово сказала мотопехота.

Американские бронетранспортеры М3 с ревом влетели прямо на перроны. Крупнокалиберные «Браунинги» заработали в унисон. Тяжелые 12,7-миллиметровые пули прошивали насквозь кирпичные стены станционных построек, разносили в щепки грузовики и буквально разрывали на части немецкие артиллерийские расчеты. Десантники даже не спешивались — они вели ураганный огонь прямо из кузовов, превращая станцию в бойню. Спустя сорок минут всё было кончено. Важнейший логистический узел противника был уничтожен, а дивизия, не сбавляя темпа, устремилась дальше на юг. Мы шли стальным клином, взламывая немецкую оборону с тыла. Узнав о прорыве, немецкое командование в панике начало стягивать резервы, пытаясь отрезать нас, но натыкалось на глухую стену: если легким силам удавалось обойти Свиридова, они упирались в броню тяжелых ИС-1 Одинцова и попадали под сокрушительный залп дивизионов СУ-100 и СУ-152.

Немецкий фронт, лишенный тяжелой техники, сожженной под Прохоровкой, начал рассыпаться. Операция «Румянцев» развивалась не просто успешно — она превращалась в катастрофу для всей группы армий «Юг». «Бешеные медведи» вырвались на оперативный простор, и теперь ничто не могло нас остановить. Дорога на Днепр была открыта.

Интерлюдия

Ставка Верховного Главнокомандования. Кремль. Ночь на 14 июля 1943 года.

В кабинете Верховного Главнокомандующего стояла густая, напряженная тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов да мерным шагом Иосифа Виссарионовича. Сталин прохаживался вдоль длинного стола, неспешно раскуривая трубку. У карты, затянутой папиросной бумагой с нанесенными свежими красными и синими стрелами, стояли маршал Жуков и начальник Генерального штаба Василевский. Лица обоих военачальников выдавали крайнюю степень усталости, но глаза блестели. Кризис на Курской дуге миновал.

— Значит, хваленый эсэсовский танковый корпус разбит, — произнес Сталин, останавливаясь и глядя на Василевского. — Доложите подробности, товарищ Василевский. Меня интересуют точные цифры потерь под Прохоровкой.

Василевский раскрыл папку с красным грифом «Совершенно секретно. Лично». — Товарищ Сталин, результаты сражения под Прохоровкой превзошли наши самые оптимистичные ожидания. Второго танкового корпуса СС, как ударной единицы, больше не существует. На поле боя шириной всего в три километра немцы оставили сто сорок семь сгоревших и подбитых танков и штурмовых орудий. Из них — не менее сорока тяжелых «Тигров», более тридцати новых средних танков «Пантера» и около десятка новейших сверхтяжелых самоходок «Фердинанд». Остальное — модернизированные Т-IV и бронетранспортеры.

Сталин вынул трубку изо рта.

— Внушительно. А каковы потери дивизии генерала Ковалёва, которая приняла на себя этот удар?

Василевский перевернул страницу, и в его голосе проскользнули нотки нескрываемого восхищения.

— Дивизия Ковалёва потеряла безвозвратно три средних танка Т-43. Еще пять средних танков, два тяжелых ИС-1 и одна самоходка СУ-100 получили повреждения различной степени тяжести — разбиты гусеницы, повреждена оптика. Большая часть этих машин уже восстанавливается ремонтными летучками дивизии. Потери в личном составе — семнадцать человек убитыми и сорок два ранеными.

Сталин замер. Он медленно подошел к столу, оперся на него обеими руками и посмотрел Василевскому прямо в глаза.

— Товарищ Василевский… Вы не ошиблись в нулях? Немцы потеряли элитный танковый корпус, а наша дивизия — три танка?

— Ошибки нет, Иосиф Виссарионович, — твердо ответил Жуков, вступая в разговор. — Я лично связывался с командующим фронтом Коневым и командармом Ротмистровым. Они выезжали на поле боя. Немцев там просто расстреляли.

— Как это стало возможно? — Сталин перевел взгляд с Жукова на Василевского.

— Ковалёв применил тактику глухой эшелонированной засады, — начал объяснять начальник Генштаба, показывая на карте указкой. — Он не пошел навстречу противнику. Он выставил тяжелые ИС-1 и стомиллиметровые самоходки в первой линии, спрятав их в складках местности. Немцы шли в лобовую атаку. Стодвадцатидвухмиллиметровые пушки ИСов и морские орудия СУ-100 пробивали лобовую броню «Тигров» и «Пантер» с полутора километров — дистанции, на которой немецкие пушки не могли пробить нашу броню. Когда немецкий клин захлебнулся, Ковалёв ударил с флангов средними Т-43 с восьмидесятипятимиллиметровыми орудиями, проломив им тонкие борта. Это был идеальный огневой мешок.

Сталин удовлетворенно кивнул и снова зашагал по кабинету, окутываясь дымом. — Хорошо. Товарищ Ковалёв в очередной раз доказал, что мы не зря доверили ему лучшую технику. Но давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны.

Верховный остановился, повернувшись к маршалам. Лицо его стало жестким, из голоса пропала всякая мягкость.

— Товарищи. По изначальному плану фронта, контрудар под Прохоровкой должна была наносить Пятая гвардейская танковая армия генерала Ротмистрова. Это был план встречного танкового боя. Ответьте мне, товарищ Жуков, как военный профессионал. Что было бы, если бы мы не перебросили туда дивизию Ковалёва? Что было бы, если бы в это узкое горлышко, лоб в лоб на «Тигры» и «Фердинанды», пошла армия Ротмистрова?

Жуков помрачнел. Его тяжелые челюсти сжались. Он посмотрел на карту, словно представляя себе ту картину, которой чудом удалось избежать.

— Была бы катастрофа, товарищ Сталин, — тяжело, рублеными фразами произнес Жуков. — Основу армии Ротмистрова составляют старые танки Т-34 с семидесятишестимиллиметровой пушкой и легкие Т-70 с сорокапяткой. Их лобовая броня — сорок пять миллиметров.

Жуков подошел к карте и ребром ладони рубанул по Прохоровке.

— Немецкая восьмидесятивосьмимиллиметровая пушка «Тигра» и длинноствольная пушка «Пантеры» пробивают нашу «тридцатьчетверку» навылет с двух километров. А наша семидесятишестимиллиметровая пушка берет «Тигра» в борт только с дистанции в триста-четыреста метров. В лоб — вообще не берет. Никак.

Василевский кивнул, подтверждая слова Георгия Константиновича: — Чтобы нанести урон эсэсовцам, армии Ротмистрова пришлось бы на максимальной скорости сближаться с противником по открытому полю. На дистанции от двух километров до трехсот метров они были бы абсолютно беззащитными мишенями. Немцы расстреливали бы их, как на полигоне.

— И каковы были бы потери? — тихо, но с нажимом спросил Сталин.

— Чудовищные, — прямо ответил Жуков. — В условиях узкого фронта машины шли бы плотно. До шестидесяти, а то и до семидесяти процентов танковой армии сгорело бы на этом поле за пару часов. Тысячи погибших танкистов. Да, за счет подавляющего численного превосходства, массы и невероятного героизма наших людей, Ротмистров, возможно, смял бы немцев, перевел бы бой в ближнюю свалку, где всё решила бы маневренность. Немцы бы не прошли. Мы бы победили. Но эта победа оставила бы фронт без бронетанковых резервов на несколько месяцев. Это была бы пиррова победа, Иосиф Виссарионович.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Сталин подошел к окну, за которым занимался московский рассвет. Он думал о том, насколько тонка грань между великим триумфом и великой трагедией. Всего одно решение, одна элитная дивизия, поставленная в нужное время и в нужное место, сберегла жизнь тысячам советских танкистов.