Александр Айзенберг – Командир КВ (страница 31)
Но главным событием стал день, когда на испытания вывели первый прототип СУ-152. Рубка из толстой брони, причём сваренной из кусков металла под разными углами, делала машину похожей на насупившегося, готового к прыжку медведя-гризли. Когда грохнул первый выстрел из 152-миллиметровой гаубицы-пушки, у стоящих рядом цехов вылетели остатки стекол, а старая списанная баржа на реке, служившая мишенью, просто перестала существовать, разлетевшись в щепки.
Я стоял на полигоне рядом с Петровым, чувствуя, как от ударной волны дрожит земля. А затем СУ-100 с морской пушкой пробила на дистанции в 1000 метров вертикальную 150 миллиметровую плиту. Это было именно то, что мне нужно. Немецкие Тигры имели толщину лобовой брони в 100 миллиметров и как раз под вертикальным углом. Значит уже как минимум с дистанции в полтора километра, самоходки смогут их гарантированно уничтожать. При этом у самой самоходки лобовая броня составляла 100 миллиметров, причём под рациональными углами наклона. От оригинала обе самоходки отличали также наличие большого бортового люка с обеих сторон. В любом случае, если противник зайдёт ей в борт, то броня не спасёт, зато этот люк значительно ускорял и упрощал загрузку боекомплекта в машину, а также позволял экипажу в случае нужды быстро покинуть самоходку. Как только отстрелялась СУ-100, главный инженер спросил меня.
— Ну как, полковник? — прокричал главный инженер, зажимая уши. — Отдача в норме, катки выдержали и вторая самоходка пробила бронелист без проблем!
— Идеально, Василий Васильевич! — крикнул я в ответ. — То что нужно! Начинайте серию!
Мы готовились. Разведка докладывала, что немцы стягивают в район Тосно свежие танковые дивизии, спешно переброшенные из Франции. Фон Кюхлер готовил операцию по ликвидации нашего коридора. Но он еще не знал, что в ленинградских цехах уже выкованы стальные когти, которые разорвут его броню в клочья. Наступала весна сорок второго года.
Конец марта 1942 года выдался обманчиво теплым. Снег начал оседать, превращаясь в тяжелую, пропитанную водой кашу. Приближалась распутица, то самое время, когда любые наступательные операции обычно сворачиваются. Но мы не собирались ждать лета. К двадцатым числам марта Кировский завод совершил трудовой подвиг, который в будущем историки назовут невозможным. В строй моей бригады встали два батальона новеньких КВ-1М «Модернизированный» с новой 85 миллиметровой пушкой, батальон Т-34 с трехместными литыми башнями, правда со старыми орудиями и главное — тяжелый самоходно-артиллерийский полк, укомплектованный двенадцатью СУ-152 и двенадцатью СУ-100 на базе КВ.
Ленинград дышал через пробитый нами Шлиссельбургский коридор, как только за неделю проложили времянку, как сразу стали строить нормальную двухколейную дорогу с насыпью. Как раз за полтора месяца построили двадцать километров пути, что тоже можно было считать подвигом и чудом. Это лишь облегчило снабжение Ленинграда, но сам город всё еще находился под прицелом вражеской дальнобойной артиллерии. Немцы, закрепившись на юго-западных окраинах — в Урицке, Стрельне и Петергофе, — продолжали методично обстреливать жилые кварталы города. Кроме того, там, на побережье Финского залива, насмерть стоял отрезанный от Большой земли Ораниенбаумский плацдарм, сковывая значительные силы 18-й немецкой армии. Вся оборона Ораниенбаума держалась на батареях береговой обороны, чьи мощные орудия не давали противнику возможности сбросить наших бойцов в воды Финского залива.
План, утвержденный командованием Ленинградского фронта, был дерзким: пока немцы ждут нашего удара на востоке, где мы должны попытаться расширить шлиссельбургскую горловину, мы наносим сокрушительный удар на западе. Власов так и не смог провести окружение части 18 армии немцев, но захваченный выступ держал крепко, и там сейчас наступило шаткое равновесие.
Наша задача была взломать укрепленную линию врага, отбросить немцев на 20–30 километров от города и соединиться с защитниками Ораниенбаума. Это позволит отбросить немецкие дальнобойные орудия от Ленинграда и прекратить его артиллерийские обстрелы.
На рассвете 24 марта мои «Бешеные медведи» вышли на исходные позиции в районе Лигова. Впереди, в утренней серой дымке, чернели немецкие доты, опоясанные рядами колючей проволоки и минными полями. За зиму противник превратил этот рубеж в настоящий бетонный лабиринт.
В шлемофоне затрещала рация: — «Берлога», я «Сокол-1». Готовность ноль. Ждем вашей отмашки. Это был майор Одинцов, командир полка тяжелых самоходок.
Я наблюдал за всем этим из своей КШМ, её сделали на базе лёгкого Т-50. Вернее от самого танка была только подвеска и трансмиссия с двигателем. Весь корпус был абсолютно новым, зато там был достаточно большой командный отсек с выдвижной стереотрубой, парой мощных раций, телефонным коммутатором и небольшим столиком для карт. Моя КШМ стояла в километре от позиций, хорошо замаскированная и я лично в стереотрубу наблюдал за всем происходящим. Всё же командир бригады должен командовать своей бригадой, а не идти лично в бой, как бы мне этого не хотелось.
— «Сокол», я «Берлога». Начинайте концерт. Покажите им «Зверобоев» в деле.
Двенадцать СУ-152 и двенадцать СУ-100, выстроившись в линию, взревели своими моторами и неторопливо двинулись вперёд. Немцы разумеется сразу открыли по ним огонь, но их снаряды лишь бессильно рикошетили от толстой и наклонной брони самоходок. Самоходки неторопливо приближались к укреплениям противника и то, что они просто медленно приближались, не открывая ответного огня, пугало немцев больше всего. Наконец они остановились, достигнув дистанции прямого выстрела, чуть постояли, поводя своими орудиями и наконец выстрелили. Немецкий огонь ничуть им не мешал, наводчики под звуки постоянных попаданий по броне немецких снарядов спокойно прицелились и снаряды ушли точно в цель. Задачи пробить толстые бетонные стены дотов не стояла, нужно было подавить огонь вражеских пушек и пулемётов и с этой задачей наводчики справились. Фугасный снаряд разрываясь даже совсем рядом с амбразурой всё равно выводил из строя вооружение. Так что спустя несколько залпов, немецкие доты замолчали и тогда вперёд рванули модернизированные КВ и Т-34.
— В атаку! Вперед, медведи! — я переключился на общую частоту, когда увидел, что доты немцев подавлены.
Лавина КВ-1М и Т-34 рванулась вперед. Модернизированные тяжелые танки с новой трансмиссией набирали скорость с пугающей для немцев прытью. Наклонная лобовая броня в 90 миллиметров делала их неуязвимыми для немецких 50-мм противотанковых пушек Pak 38. Вражеские болванки со звоном отскакивали от наших танков, оставляя лишь глубокие царапины на краске.
Командиры тридцатьчетверок, получив отличный обзор из новых башенок, теперь не ехали вслепую. Они четко координировали действия, выбивая пулеметные гнезда и расчеты полевых орудий. Немецкая пехота, оглушенная чудовищной артподготовкой самоходок и не способная остановить новые советские танки, дрогнула. К полудню первая, самая мощная линия обороны противника пала. Мы прорвались в оперативную пустоту.
— Дави их! Не давать опомниться! — гнал я свои батальоны вперед, вот тут и пригодились мои Т-60. Они, как саранча мчались вперёд, поливая всё вокруг себя автоматическим огнём и внося панику и хаос в немецкий орднунг.
Моя бригада, поддерживаемая стрелковыми частями Ленинградского фронта, неудержимо катилась на запад. Урицк, Сосновая Поляна, Володарский — населенные пункты, превращенные немцами в опорные узлы, падали один за другим. «Зверобои» раскалывали любые преграды своими мощными орудиями, а маневренные танковые группы заходили врагу во фланги.
Утром третьего дня мы подошли к Петергофу. Немцы попытались организовать здесь контрудар, бросив в бой резервную танковую часть и батальон штурмовых орудий StuG III, причём тоже уже с длинными орудиями. Но их ждал сюрприз. На фланге развернулись наши СУ-100 с морскими орудиями. Их невероятная баллистика позволяла пробивать немецкие самоходки навылет с дистанции полутора километров. Встречный танковый бой превратился для немцев в бойню. Потеряв два десятка машин за полчаса, они начали спешно откатываться.
К вечеру 27 марта передовые дозоры моей мотопехоты на трофейных «Ганомагах», сопровождаемые легкими Т-60, вырвались на прибрежное шоссе у Мартышкино.
В стереотрубу я увидел бегущих нам навстречу людей в грязных белых маскхалатах. Это были моряки-балтийцы и бойцы 8-й армии, те самые герои, что всю страшную зиму удерживали Ораниенбаумский пятачок, намертво вгрызаясь в мерзлую землю у залива.
Когда мой КШМ в сопровождении пары Т-60 остановился на перекрестке, к броне подбежал высокий, заросший черной бородой моряк в распахнутом бушлате, из-под которого виднелась тельняшка. На его груди болтался ППШ. — Братцы… — прохрипел он, хватаясь за гусеницу так, словно хотел её обнять. По его закопченному лицу текли слезы, оставляя светлые дорожки. — Откуда вы такие красивые?
Я открыв дверь КШМ и спрыгнул на землю, крепко обняв балтийца.