Александр Атрошенко – Попроси меня. Матриархат. Путь восхождения. Низость и вершина природы ступенчатости и ступень как аксиома существования царства свободы. Книга 9 (страница 15)

Показатель рождаемости населения это показатель благосостояния государства, успешности политики ее властей. В СССР с этими обстоятельствами, как известно, складывались дела не лучшим образом. Например, к 1934 г. число учтенных абортов в сельской местности, хотя и было значительно меньше, чем в городах, тем не менее, превосходило число родов в 1,3 раза. По данным Наркомздрава, в 1934 г. у сельских женщин было отмечено 243 тыс. рождений и 324 тыс. абортов. Опасаясь дальнейшего распространения абортов и еще большего снижения рождаемости, 27 июня 1936 г. ЦИК и СНК СССР принял постановление о запрете, точнее, об ограничении абортов. Аборты разрешались «исключительно в тех случаях, когда продолжение беременности представляло угрозу жизни или грозило тяжёлым ущербом здоровью беременной женщины, а равно при наличии передающихся по наследству тяжёлых заболеваний родителей и только в обстановке больниц и родильных домов»78. Сразу после принятия закона об ограничении абортов их число резко сократилось, а число рождений на некоторое время так же резко возросло.

6 января 1937 г. по стране была проведена перепись населения с освещением в средствах массовой информации. Но ее результаты произвели эффект взорвавшейся бомбы. Сталин вынужден был признать ее «вредительской» и засекретить ее данные. Основных причин оказалось две. Первая – перепись выявила несоответствие прироста населения ожидаемым результатам. Как известно, предыдущая перепись населения определила численность населения СССР на конец 1926 г. в 147 млн человек. В межпереписной период численность населения страны определялась расчетным путем в Центральном управлении народнохозяйственного учета Госплана СССР (ЦУНХУ), но это ведомство постоянно испытывало сильное давление, упреки в завышении числа смертей, недооценке числа рождений и т. п. ЦУНХУ взял цифры годового прироста населения в 3 млн, поэтому на конец 1933 г. им была выведена цифра долженствующей численности в 168 млн, что и было указано Сталиным в отчетном докладе XVII съезда партии в январе 1934 г., а на конец 1936 г. Госплан СССР наметил численность страны в 177,7 млн. Но, как в известной поговорке – гладко было на бумаге… – перепись 1937 г. выявила в стране вместо запланированного всего 162 млн людей. Получалась картина, если верить Госплану и словам Сталина на XVII съезде (которым не верить мог только желающий попасть в оппозицию…) страна за промежуточные 3—4 года потеряла почти 16 млн. Конечно, не соответствие желаемого и действительного произошло вследствие двух факторов: ЦУНХУ явно завышал цифры прироста, и второе – сказался голод 32-33-х гг., в результате чего умерло несколько миллионов человек и последующее за этим следствие уменьшение рождаемости. Сталин объяснил итоги переписи в этой области как формальный недоучет.

Вторая причина – «неправильные» данные о религиозных убеждениях населения. Вопрос о религии был введен в переписной лист лично Сталиным, который редактировал последний вариант анкеты в канун переписи. Очевидно заведомо разрекламированный тезис в массовой широкой печати о «сплошном атеизме населения» должно было подтвердиться результатами переписи. Однако такого рода ожидания не оправдались. По итогам переписи получалось, что в стране «воинствующего атеизма» 56,7%, от всех кто выразил свое отношение к религии, считали себя верующими, из них 75% – православными. Кроме того, результаты переписи опровергли и советский миф о всеобщей грамотности – 30% женщин не умели читать и ставить свою подпись. В целом, читать не умела четвертая часть населения в возрасте от 10 лет и старше.

Такой картины «триумфа социализма» Сталин Центральному управлению народнохозяйственного учета не простил. Организаторы и многие рядовые исполнители переписи оказались в лагерях вместе с «врагами народа» или же были расстреляны (начальник народно-хозяйственного учета Госплана СССР И. А. Краваль, начальник бюро переписи населения ЦУНХУ СССР О. А. Квиткин). Сами итоги переписи 1937 г. опубликованы не были, их аннулировали. А в 1939 г. была проведена новая перепись, в которой наученные горьким опытом своих предшественников статистики изобразили достижения социалистического* строя в более приятных вождю красках. По результатам этой переписи, численность населения в стране достигла 170 млн человек. На этот раз Сталин признал результаты «правильными», а на очередном съезде свалил ответственность за несовпадение прогнозов (всегда завышающимися властями) и их осуществление в переписи 1937 г. на старых статистов: «Некоторые работники Госплана старого состава предлагали при составлении второго пятилетнего плана запланировать производство чугуна к концу второй пятилетки в размере 60 миллионов тонн. Это значит, что они исходили из возможности среднегодового прироста выплавки чугуна в размере 10 миллионов тонн. Это была, конечно, фантастика, если не хуже. Впрочем, эти товарищи ударялись в фантастику не только в области производства чугуна. Они считали, например, что в течение второй пятилетки ежегодный прирост населения в СССР должен составить три-четыре миллиона человек, или даже больше этого. Это тоже была фантастика, если не хуже»79.

При общении с Лениным, Сталин усвоил один главный момент, что для удержания многих революций в Европе XVIII – XIX вв. не хватало властной твердости. С первых дней революции массовый террор стал важнейшим средством выживания советской системы. Уже через месяц после Октябрьского переворота приказом ВРК все чиновники, не пожелавшие сотрудничать с Советской властью, были объявлены «врагами народа». Органы ВЧК – ОГПУ, наделенные правом внесудебной расправы вплоть до расстрела, могли бесконтрольно и безнаказанно распоряжаться человеческими судьбами. По весьма скромным подсчетам, только в РСФСР с 1923 по 1953 гг. общими судебными органами было осуждено за различные преступлениям 39,1 млн человек, или каждый третий дееспособный гражданин. Как свидетельствует уголовная статистика, в эти годы имел место не столько «классово направленный» террор, сколько постоянные и массовые государственные репрессии против общества.

Уже в 20-е гг. арест, тюрьма, ссылки становятся главными аргументами в политических спорах. Опыт Гражданской войны подкрепляет идеологию насилия. В ноябре 1927 г. член Политбюро М. П. Томский поставил все точки над «i»: «…в обстановке диктатуры пролетариата может быть и две, и три и четыре партии, но только при одном условии: одна партия будет у власти, а все остальные в тюрьме. Кто этого не понимает, тот ни черта не понимает в диктатуре пролетариата, тот ничего не понимает, что такое большевистская партия»80.

Насилие и репрессии становятся обязательным условием функционирования советской экономики, – состояние истерики и страха было ее быстродвижущим элементом. В Положении Совнаркома о рабочих дисциплинарных судах от 14 ноября 1919 г. говорилось, что виновные «в случае упорного нежелания подчиняться товарищеской дисциплине и неоднократных взысканий, подвергаются, как нетрудовой элемент, увольнению из предприятий с передачей в концентрационный лагерь»81. Председатель ВЧК Дзержинский был активным сторонником расширения систем лагерей принудительного труда. Маховик репрессий раскручивался медленно, но верно. Если в 1921—1929 гг. из 1 млн арестованных внесудебными органами было осуждено лишь 20,8%, то за 1930—1936 гг. из 2,3 млн арестованных число осужденных составило уже 62%. В первую очередь Сталиным были уничтожены открытые противники Советской власти в лице монархистов. В число врагов были зачислены церковные и сектантские организации, храмы, соборы, монастыри разрушались. Насильственная коллективизация дала новый всплеск государственного террора. В начале 30-х гг. репрессиям подверглись мелкие предприниматели, торговцы, торговые посредники, а также бывшие дворяне, помещики, фабриканты. Репрессии сверху дополнялись массовым доносительством снизу.

Важным этапом индустриализации и выявления всех несогласных, когда аресты, ссылки, расстрелы, станут неотъемлемой частью советской действительности, являлись «показательные» процессы конца 20-х гг. Первым в 1928 г. прошел процесс по делу группы специалистов в Донбассе, т.н. «Шахтинское дело», якобы поставившие себе целью дезорганизацию и разрушение каменноугольной промышленности этого района. На скамье подсудимых оказалось 50 советских инженеров и техников и три немецких консультанта. Их обвиняли в умышленной порче машин, затоплении шахт, поджогах производственных сооружений. Суд, длившийся около полутора месяцев, и государственный обвинитель сосредоточили свое усилие не на вещественных и документальных свидетельствах вины подсудимых, а на получение признательных показаний. И добились своего. В июле 49 обвиняемых были признаны виновны и получили различные сроки наказания, пятеро приговоренных к смертной казни были расстреляны.

Шахтинское дело стало своеобразным полигоном для отработки следующих подобных акций. Потом, как в калейдоскопе, замелькали политические процессы против никогда не существовавших, искусственно сконструированных заплечных дел мастерами из ОГПУ по спецзаказу самого Сталина, «Промпартии», «Трудовой крестьянской партии», «Союзное бюро меньшевиков» и других. Причем Сталин сам разрабатывал сценарий процессов над «шпионами и вредителями». Сам придумывал «показания», которые следует получить у арестованных. Пытавшиеся воспротивиться общей складывающейся ситуацией немедленно предавались анафеме как «враги народа», «троцкистской» и правобуржуазной направленности – в стране наступала эра шпионо-вредительского вездесущья.