Александр Артемов – Каурай. От заката до рассвета (страница 9)

— Нет, — дрогнули его губы. Он не пошевелил и пальцем, чтобы помочь ей избежать наказания. Каурай знал, что ведьма лжет — Адэ из Коха живет в полете. Она, как и Дикий Гон, сейчас везде и нигде. И только сам Сеншес сейчас способен поймать ее за хвост. Одноглазый понял это слишком поздно.

Глаза Варвы округлились, когда ее взгляд столкнулся с алым сиянием, лившимся из глубин черепа. Этот холодный свет мигом обрызгал всесильную ведьму, обращая ее обычной испуганной девчонкой, которой она когда-то была. Которыми они были все до того, как связать себя с Ямой.

— Значит это правда?.. — она закусила губы до крови и застонала: — Опричник… Пощади!

— Нет, — снова дрогнули его губы. Никакой пощады. Никаких компромиссов с теми, кто спутался с Ямой. Кто перешел грань дозволенного и присоединился к Дикому Гону. Нарушил Договор, написанный кровью.

Ведьма попыталась уползти, но без ног у нее не было шансов. Она начала умолять, увещевать, просить снисхождения, сулить золота, драгоценностей, предлагать себя, боготворить…

Она вспомнила Лиллит. Его Лиллит. Да, они когда-то знали друг друга. Возможно, Варва говорила правду, и они с Лиллит и впрямь были подругами. Ведьма плакала, обещала ему…

— …ключи от Лимба!

Но Каурай не слушал. Он знал, что ключ от Лимба покоится у него в ножнах.

Когда Щелкун встал на лапы и с радостным воем бросился на беспомощную ведьму, ее визг затопил уши. Нынче он знатно позавтракает.

Глава 5

Игриш долго не мог заставить себя подняться. Ни крики, ни угрозы, ни горячий шепот Богдана, пробирающий до самого сердца, долго не могли унять тот ужас, который он испытал, когда открыл глаза во сне.

Телега прочно стояла на месте, не двигая ни единой щепочкой. Козлы пустовали, сам хозяин куда-то подевался. Рядом с Игришем тряслась его жена, прижимая к себе зареванную дочку, беззвучно нашептывала молитву. День давно дотлел, глубокие сумерки постепенно уступали место ночи. Вокруг что-то постоянно двигалось, топало и барабанило взволнованными голосами, звякало металлом и вскрикивало от страха.

— Слава Спасителю, — выдохнул Богдан, сверкая глазами в полумраке. — Я-то уж решил, что ты умер!

Не успел он договорить, как полог сам собой прыгнул вверх. Женщина пискнула и сильнее прижала к себе девочку, ревущую уже в голос. Телегу затопил гнилостно-желтый свет, заставив Игриша зажмуриться.

— Ты про этих говорил?

— Ага…

Игриш различил бледное, потное лицо возницы, в морщины которого залегли глубокие тени. Рядом застыл человек в низко надвинутом, начищенном шлеме. Из-под широких полей на них смотрели внимательные глаза, подведенные жирным слоем угля. Лицо было еще белее, чем у возницы — пудры феборцы не жалели. В руках он держал крюк с качающимся фонарем. Тени гуляли по этому страшному, скалившемуся лицу, придавая ему облик отродья Сеншеса. Когда Игриш увидел широкую скоморошечью ухмылку, грубо начерченную углем от уха до уха, ему захотелось провалиться под землю.

— Вылезайте. Оба! — ткнул дьявол большим пальцем себе за спину.

Спорить с ним Игришу не хотелось. За плечами дьявола держалась еще парочка размалеванных ребят в кольчугах — те нервно поглаживали навершия боевых топоров.

Богдан вылез наружу первым. Игриш с замиранием сердца юркнул следом и больно ударился головой о верхнюю перекладину телеги — уж шибко сильно светили в лицо фонарем.

— Тише ты! — сграбастали его за шкирку и помогли встать на ноги. — Ты тут не помри у меня.

От телег и белых полотнищ было не продохнуть. Все куда-то катилось, гремело, хлюпало, ругалось и отдавало команды. Темные напуганные цепочки струились по узким улочкам этого бурлящего палаточного городка, туда-сюда бесконечным потоком въезжали и выезжали повозки, выдавливая копытами застывшую грязь. Стучали топоры, ревели пилы, сапоги маршировали по наскоро сооруженным деревянным настилам. Огромные костры разгоняли сгущающуюся тьму, выхаркивали дым в объятья низко висящих грозовых туч.

Игриш засеменил следом за Богданом, стараясь не упускать из виду его сгорбленную спину и не попасть под колеса. Во рту было хоть шаром покати, голова страшно болела, вдобавок его мучил переполненный мочевой пузырь. Дьявол с фонарем возглавлял их процессию, еще двое замыкали шествие и подпирали Игриша со спины рукоятями топоров. Шли они быстро, и вскоре мальчик потерялся в этом шумном и дурно пахнущем лабиринте.

— Куда мы?.. — шепнул он Богдану, дергая того за рукав. Кроме него Игриш не видел ничего — все смешалось, стучащее и воющее, словно от боли.

— А то сам не понял? — пробурчал он, не поднимая глаз. — Влипли мы в историю.

Они кружились в этой четко выверенной суматохе, пока не остановились перед высоким, бордовым шатром, вокруг которого было намного просторней.

По обе стороны от входа дежурили рынды, облаченные в сверкающую чешую, с длинными бердышами и кинжалами. В воздухе колыхалось алое полотнище со здоровенным черным змеем, в зубах он сжимал стебель спас-цветка — с алым как кровь бутоном, символом жертвы Спасителя. Из точно таких же цветков был сделан венок, который святая дева Микка положила на Его чело перед самым восхождением на костер, который должен был уничтожить даже память о Великом Возвращении. Но пламя так и не смогло причинить вреда Его неопалимой коже. Спаситель сошел с костра невредимым и стал повелителем мира. Это было первое из Чудес.

Игришу всегда нравилась эта история. Но в зубах коварного змея этот символ жертвенности, преданности и любви выглядел святотатством. Один только взгляд на грозное полотнище заставил мальчика содрогнуться. Они действительно попали.

— Это что за оборванцы?! — рында с сомнением поглядел на Игриша с Богданом. Его припорошенное пудрой лицо походило на маску грустного клоуна — две черные дорожки спусклись от век к подбородку.

— Приказали привести. Приказ есть приказ.

— Сюда?!

— А куда еще? Давай-давай, он ждать не любит.

Рында задумчиво почесал кольчужной перчаткой подбородок, хмыкнул и скрылся за пологом. Довольно быстро вернулся с лысым мужчиной в бригантине с латными наплечниками. На его лице не было ни следа пудры — глубоко посаженные, жестокие глаза и длинная козлиная бородка показались Игришу смутно знакомыми.

— Деревенщина сказал эти, — кивнул на Игриша с Богданом их провожатый и уступил место лысому. Тот наградил обоих презрительным взглядом, как если бы ему приходилось разговаривать с парочкой гусаков. Сердце в груди Игриша выделывало замысловатые кульбиты. От подступившей тошноты внезапно захотелось сложиться пополам и всласть проблеваться.

— Ну и запашок от них! — скривился один из стражей. — Мелкий сейчас походу обоссыться от страха.

— А этот чего немой? — хихикнули за спиной, толкнув Богдана в спину. — Небось, когда коня крали, болтал без умолку?

После этих слов, Игриш едва не грохнулся в обморок, но смог кое-как устоять на подкашивающихся ногах. Лысый сплюнул и шагнул обратно к шатру, но вместо того, чтобы скрыться внутри, приказав повесить конокрадов, задрал полог.

— А ну ка… — поманил их лысый. — По одному.

Мальчик замешкался, за что получил больной тычок в спину. Собрав всю волю в кулак, он, словно игрушка на веревочках, перешагнул порог и окунулся в душный полумрак. В нос сразу полез запах каких-то ядреных трав — да так, что Игриш в очередной раз чуть не перепутал ноги и споткнулся о пушистый ковер.

Внутри шатер оказался куда просторней, чем выглядел снаружи. Под потолок уходил дым от пары полукруглых курительниц, отсвечивающих золотом по углам. У дальней стены возвышалось массивное потемневшее зеркало, надтреснутое по краям. Отражение скрывала какая-то серая дымка, но, подойдя ближе, Игришу удалось разглядеть в нем и себя, дрожащего и бледного как мел, и Богдана, с надутыми желваками и глубоко запавшими глазами. Посередине комнаты гостей встретил широкий стол на толстых ножках в форме обнаженных женщин. На нем лежала потертая карта и куча порожних кубков, из столешницы торчал богато изукрашенный кинжал. Но главным украшением стола были грязные ботфорты человека развалившегося в высоком кресле. На мгновение он убрал ладонь с распухших век, чтобы оглядеть новые лица. Игриш моргнул — и рука вновь легла на уставшие глаза. Мальчику почему-то показалось, что на него глядела женщина, которая зачем-то вырядилась в мужской парчовый костюм, расшитый серебром. Он не произнес ни слова, чтобы узнать — какого-такого Сеншеса тревожат его покой? За него это сделал второй человек — седой, но крепкий мужик при мече в богатом, но более практичном одеянии. В руках он вертел латную перчатку.

— Явились! — поднялся он со стула и глянул на вошедших. — Из Хлебны? Хорошо. Рассказывай как дело было.

— А… — сглотнул Игриш и забегал глазами по шатру. — Я?..

— Кто же еще? Или ты? — перевел седой глаза на Богдана. — Ты вообще слышишь меня, парень? Как умудрились вырваться из ведьминых лап?

— Плетей ему всыпать, тогда заговорит, — поддакнул лысый и ухмыльнулся он, козыряя выбитым зубом. — И повесить как мародера!

— Я… я в колодце спрятался, — тихим голосом забормотал мальчик. — А потом Богдан меня вытащил. Он… он в лесу был… Лесник он.

— Да что ты говоришь? — хмыкнул старик, присаживаясь на краешек стола, и хлопнул перчаткой себе по колену. — Лесник значит, да?