Александр Артемов – Каурай. От заката до рассвета. Часть 2 (страница 31)

Не успели они преодолеть лестничный пролет, как порыв ветра с вершины колокольни едва не опрокинул казаков вниз. Следом Рыжий лес разразился воем — одна глотка за другой присоединялась к общему пению, пока от прежней ночной тиши не осталось и следа.

На смену пугающим звукам пришло перемигивание огней. Каурай с остальными, лишь выглянув наружу через узкое оконце, увидели, как к церкви двигается вал существ. Десятки неторопливых светлячков перемигивались сквозь переплетение ветвей. Через подлесок ломилось нечто круглое и очень большое.

Одноглазый с Повлюком и еще двумя казаками бросились заколачивать двери, пока остальная компания волокла упрямо застревающий гроб все выше. Изрядно покоцанные двери едва держались на петлях, и их пришлось подпирать досками, вырванными из полов, и гнилыми балками. Они сделали все, что могли, но ни один не сомневался, что держаться такая конструкция едва ли будет дольше пары крепких ударов.

Чем отчетливей доносился скрип невидимого колеса, тем сильнее Повлюка била дрожь. Но он, как и любой казак, упрямо не выпускал скворчащей люльки изо рта, пока таскал балки и подпирал ими двери.

Заперев ворота толстенным дрыном, Каурай пометил полы всем Эсселумом, что у него был — а было, право, немного. И тут они ясно увидели сквозь щель в створках как сторукое нечто показалось из кустов и, набирая обороты, покатилось к паперти. Вместе с треском ломаемых костей оно принесло с собой тошнотворный запах гнили.

Бах! — мощный удар сотряс церковь, и море чернокрылых бесов вспорхнули с ветвей. Ворота скрипнули, зашатались на ржавых петлях, но выдюжили. Колесо отшатнулось и загремело с паперти, откатываясь подальше для нового наскока.

Каурай с казаками отходили вглубь притвора и, стараясь не слететь под полы, заняли позицию ближе к иконостасу. Казаки сыпали порох в пищали, Повлюк закатывал ядро в свою верную бомбарду, Каурай натягивал тетиву арбалета, нащупывая болт в колчане. Он рассчитывал израсходовать весь запас, прежде чем браться за штыки. Под плащом у одноглазого оставался осколок сабли, но он пустит его в ход, когда твари повалят к алтарю.

Вновь ударили в ворота, и треснувшая воротина обнажила поляну, держась на честном слове. Не стоило сомневаться, что следующий удар превратит первое препятствие в щепки. Одноглазого успокаивало лишь то, что после того, как эта жуткая тварь снесет ворота, ей придется прорваться через Эсселум, а потом преодолеть гигантскую яму в полу, которую нахрапом точно не возьмешь. Казаки и сами едва не попадали вниз, пока перескакивали на ту сторону. Дальше казакам придется отходить наверх — на колокольню, и там как-то держаться остаток ночи.

Глянув в глаза сторукому клубку из десятков истерзанных тел, Каурай признал остекленевший взгляд пана Рогожи, мысленно послал ему воздушный поцелуй и поднял арбалет. Пролетев дыру в воротах, болт ударился об ободранный почерневший лоб, но не остановил вращение колеса. Створки дрогнули, когда клубок вновь навалился на них всей массой десятка сплетенных тел. Каурай послал новую стрелу, но и она, подобно старой, по оперение угодила в раскрытый бледный глаз, ничуть не помешав клубку набрать чудовищную скорость. Десятки упрямых рук и ног оттолкнулись от каменистой земли — клубок подпрыгнул, заходя на разгон, и громыхнул по створкам, снеся ворота напрочь.

Грохот выбитых воротин прошелся под купол, и тогда подала голос бомбарда. Повлюк бахнул огнем прямо в сердце сторукой твари, оставив за собой громадную дыру. Следом заговорили пищали, сделав еще пару дырок поменьше.

И тут колесо начало разваливаться на десяток частей — и каждая из них торопливо вползала в притвор, щелкая челюстями и ревя во всю глотку.

Теперь за дело взялся Эсселум — яркая вспышка, и упырей безжалостно раскидало по притвору, втоптав в стены их изодранные тела. С десяток лап еще дергались, когда Каурай принялся прицельно забивать болты в их головы, стоило упырям только попытаться встать на четвереньки. Вновь бахнуло огнем, пули прорезали черную плоть.

Перезарядив арбалет в пятый раз, одноглазый мельком глянул во двор и выругался — из леса нескончаемым потоком лезли скрюченные шестилапые псы, заросшие длинной игольчатой шерстью с лап до приплюснутой клыкастой морды. Каурай хотел ошибаться, но, к сожалению, он не ошибся. Гончие Сеншеса. Гримы.

Стоило бестиям только показаться под ярко горевшей луной, как с крыши на них посыпался ливень стали. Снова зажглись фитили пищалей, грохот выстрелов прокатился по лесу. Гримы сразу же свернулись клубками, и подобно банде здоровенных ежей покатились к церкви.

Следом тяжело ударил подземный колокол, и стены церкви надрывно затрещали, словно изнутри их пытались расцарапать когтями.

Каурай разряжал арбалет в чудовищ и без конца хватался за рычаг — натягивал тетиву и укладывал болт, чтобы вновь поразить рычащую цель. Гримы упрямо рвались на паперть под градом пуль и стрел, но стоило им только переступить порог, как жаркое пламя Эсселума расшвыривало их в разные стороны, обращая обожженными воющими кусками плоти. Они лезли через окна, и там получали заряд свинца. Дырявые, дымящиеся туши падали на пол, а на их место вползали новые твари, их секли свинцом пищали и неумолимые ядра Повлюка. Бомбарда редко подавала голос, но с каждым выстрелом одна, а то и пара разорванных шавок падали наземь, разбрызгивая черную кровь.

Эсселум действовал безотказно, но поток гримов был слишком велик, чтобы их удалось бы сдержать будь у одноглазого целая алхимическая лаборатория в кармане. Вскоре притвор наполнился топотом десятков лап и скрежетом когтей. Первый десяток разорванных шкур благополучно полетел в бездну, другие заскреблись по стенам, пытаясь добраться до Каурая с казаками.

Они стояли спина к спине, огрызались стрелами, штыками и огнем. Сменив раскаленную от усилий бомбарду, в руке Повлюка взвилась обнаженная сабля. Толстяк напополам разрубил, прыгнувшего на него пса, столкнул воющую бестию в пропасть, и сходу пронзил еще одного грима. Отбросил охладевший труп, поймал морду следующей шавки и разорвал ей морду одним махом. Кречетовцы усиленно работали копьями, пронзая одну тварь за другой, сталкивая их в пропасть и сбивая их со стен пулями. Одноглазый не отставал — штыки в его руках принимали чудищ в полете, рвали на части, заставляя кровавыми визжащими кусками мяса валиться в темноту. Самых наглых, которые пытались подобраться к ним по стенам, он угостил парой бомбочек. Два взрыва прогремели один за другим, и сразу десять тварей снесло со стен — и прямо в пасть бездонной яме.

Скоро и кречетовцам пришлось понести потери. Улучив момент, увертливый грим впился в плечо зазевавшегося казака. Тот взвыл и вспорол колючую шкуру кинжалом. Ему на подмогу спешил Повлюк, однако грим не думал отпускать жертву и только сильнее сжал челюсти, лишая казака воли. Запоздало хлопнуло огнем, когда озверевшая от крови бестия рухнула в темноту, унося с собой и несчастного казака. Его место заняла следующая шавка с опаленной шкурой — возникнув словно из-под земли, она перекусила шею второму казаку и вспорола когтями ему грудь. Но не успела псина насладиться хлынувшей кровью, как Повлюк проломили ей череп пудовой пушкой и сбросил воющее чудище в яму.

Оставшись вдвоем Каурай с Повлюком отходили все дальше к воротам в алтарь, прикрывая спину друг другу. Но и позади они почуяли недоброе.

Повинуясь колокольному бою, иконы вновь начали преображаться, и нечто черное, склизкое закапало со стен на пол. При виде этой грязной, вонючей массы Повлюк испуганно вскинул поспешно заряженную бомбарду и впустую бахнул в самую жирную часть. Алтарь трубно загудел, когда нечто за вратами словно проснулось из многолетней спячки. Пара неуверенных шагов, и оно обрушилось на ворота. Со второго удара их сорвало с петель.

Повлюк завопил только раз глянув на то, что выползло из алтаря и едва не упустил бесполезную бомбарду. Каурай вспорол брюхо очередному гриму и обернулся, готовясь встретиться с самим Сеншесом.

— Проказа… — скрипнул он зубами, когда в неверном свете десятка еще горящих свечей грязно-серая безразмерная плоть, ощетинившаяся жгутиками и щупальцами, выглянула наружу, раскрыла шипящую дыру и поприветствовала обоих сногсшибающим смрадом.

Самым страшным был даже не ее облик. А то, что Каурай не знал, что это за существо.

А вот бестии за их спинами знали. С обреченным воем гримы посыпались в яму как яблоки, когда иконостас начал трескаться и извергать из себя это чудовищное отродье Ямы — все больше и больше напоминающее гигантский, вытянутый гриб с щупальцами и гигантским зубастым ртом. Отростки со жгутиками лезли из всех щелей, пытаясь обрушиться на людей неподъемной массой и стереть их в порошок.

Каурай толкнул оцепеневшего Повлюка в сторону лестницы, а сам выхватил две оставшиеся Морции и швырнул их чудищу в глотку. Склянки пропали в колышущемся нутре, но существо даже не заметило, что только что проглотило самую ядовитую дрянь, которую породил человеческий разум. Разобрало алтарь по бревнышку, оно ввалилось в помещение, и тут внутренности монстра болезненно заурчали.

Одноглазый подозревал, что последует за этим, и потому прикрылся плащом и поспешил убраться подальше, как только ядреный кислотный дух ворвался в ноздри.