Александр Артемов – Каурай. От заката до рассвета. Часть 2 (страница 26)

— Каурай не допустит! Он не отдаст вас этой Яме. Надо выбраться отсюда и рассказать ему. Он защитит вас!

— Дурак, — горестно прыснула ведунья. — Каурай — чертов опричник! В его обязанности входит следить за тем, чтобы ведуньи неукоснительно соблюдали Договор и не смели даже думать о том, чтобы соваться на Тропу ведьм. Карать тех, кто переступил черту и отдался на служение Яме. Это тоже часть Договора. Либо живешь как ведунья, колдуешь потихоньку и не высовываешься, либо пускаешься во все тяжкие — отдаешься в услужение Ямы, а взамен получаешь настоящую силу. Но тогда, рано или поздно, за тобой придет всадник с собачьим черепом. Опричник. Ты же не думаешь, что эта черепушка — просто украшение, не так ли?

— Нет… Я не спрашивал для чего он.

— О, это магический амулет, созданный для того, чтобы собирать души мятежных ведуний… Разве он не рассказывал тебе?

— Нет… — сглотнул Игриш. — Зачем опричникам собирать души ведьм?

— Как наказание, — провела языком Малунья по кровоточащим губам. — Уж не знаю, что опричники делают с душами, но едва ли это похоже на коллекцию бабочек.

— Ты боишься, что Каурай убьет тебя? Тебя?! За то что тебя вынудили помогать себе эти выродки? Под пытками?

— Мир жесток, Гриш. И несправедлив. Неужели ты до сих пор этого не понял? Либо мы выполним желание таборщиков и убьем десятки людей — и тогда станем ничем не лучше ведьм Дикого Гона. Либо Гарон посадит нас обеих на кол или еще чего похуже. Выбор у нас невелик, когда мы доберемся до Валашья.

— Но надо же что-то делать! Бежать!

— Тихо ты! — зашипела Малунья и прислушалась. Старая телега раскачивалась, скрипела и стонала, точно от боли, перекатываясь с одной кочки на другую. — Говори тише, стены любят развешивать уши… Бежать поздно. В таком состоянии мы далеко не убежим.

— Но…

— Единственный выход, — тяжело вздохнула она, прежде чем продолжить, — тебе убить Хлою. А потом и меня. Или наоборот, если желаешь.

— Нет! — ужаснулся Игриш.

— Да! — клацнула зубами Малунья. — Убить! Размозжить мне голову о стены, задушить, перерезать горло! Или ты обречешь нас на участь куда худшую! Стать смазкой для колов, как, говорят, любит выражаться князь Крустник, прежде чем насадить кого-нибудь на острие. Или подчиниться и стать Проклятой. Ни за что, Гриш! Ни за что…

Ее голос осел и сорвался. У Малуньи задрожали губы, она едва не разрыдалась в голос. Слезы скатывались по щекам, капали с подбородка, но она решительно стерла их о колено и посмотрела Игришу прямо в глаза — острым как кинжал взглядом.

— Нет времени на раздумья, Гриш, — сказала она голосом, задыхающимся от слез. — Либо ты станешь убийцей двух дур, либо убийцами станем мы… уничтожим целый город и дорого заплатим за это.

— Я не могу… — залепетал Игриш, пытаясь увернуться от ее взгляда. — Как я могу?.. У меня связаны руки… И вообще…

— Надо придумать, — сказала Малунья. Ее глаза лихорадочно забегали по полутемному помещению, пронизанному полосками яркого света. Игриш прикусил язык и с замиранием сердца следил за ней, пока она пыталась найти хоть что-нибудь, что можно использовать как орудие. Он молился Спасителю, чтобы ведьмочка ничего не нашла да так и оставила эту глупую затею, но…

— Ты можешь, — твердо проговорила Малунья и с трудом сглотнула, — откусить мне язык. И ей тоже.

— Что?! — похолодело у Игриша все внутри. Орудием оказался он сам.

— Откусить… язык… — она вновь провела своим алым язычком по губам, словно пробуя это слово на вкус. — Руки у нас связаны. Ногами нам тут тоже не помощники. Можно, конечно, попробовать выскочить на дорогу с расчетом, что они нас подстрелят, но Хлое явно не провернуть подобное. Да и идея эта провальная изначально. Поймают. На лошадях и с арканами — поймают сразу. И накажут. Сурово. Так что иного исхода нет.

Игриша трясло от одной мысли, что ему придется отгрызать ей язык собственными зубами. Его затошнило и он едва не выблевал то немногое, что ему удалось проглотить во время “обеда”.

Он справился со спазмом и энергично закрутил головой.

— Да, Гриш! Да! — повторяла она, стараясь поймать его бегающий взгляд. — Да, я прошу тебя, пожалуйста! Ради всех Святых и Смелых! Сама я не справлюсь… Это… слишком больно. Не заставляй меня делать все самой. Лучше ты.

— Драко… — искал он ниточку. — Если он узнает, что я сделал…

— Да, — кивнула Малунья. — Он искалечит тебя. Только и всего.

— Только и всего?!

Малунья снисходительно улыбнулась.

— Ты ему нужен. Он бережет тебя, чтобы поймать на удочку Каурая, если он еще жив. И только когда одноглазый появится, твоя жизнь будет в опасности. У тебя будет шанс выжить. У нас с Хлоей его нет. Только худший вариант. Поэтому у нас с тобой разные дороги.

Она замолчала и дала ему примирился с этой чудовищной мыслью. Убить их. Загрызть — и так спасти от участи куда худшей, чем смерть…

Но мальчик упорствовал. Он не мог сотворить такое с ней. Не хотел. Не должен. Это было невозможно. Ему же придется лезть к ней в рот. Касаться ее губами, своим языком, смыкать зубы и… Его снова чуть не вырвало, когда он представил как ее горячая кровь течет ему в горло и заливает подбородок.

Видит Спаситель, он был в ужасе, и ужасно хотел оказаться где угодно, хоть в котле у Сеншеса, лишь бы не смотреть сейчас в эти безумные роковые глаза.

Но Малунья была неумолима:

— Прошу… — проговорила она, часто моргая от слез, которые градом катились у нее по щекам. — Сделай это, Гриш. Это же так просто. Просто сомкни зубы и тяни со всей силы. Я постараюсь не кричать… — всхлипнула она и отвела взгляд. — Или хочешь, я отдамся тебе сначала?..

— Нет!

— Что так?.. Я тебе не нравлюсь?..

— Нет… В смысле нравишься, но ни за что…

— Глупый ты, — ухмыльнулась она сквозь слезы, — раз считаешь, что нам удастся выпутаться без жертв. У нас с Хлоей выбор лишь в том, сколько мы будем мучиться — либо ты поможешь нам уйти сразу, либо об этом позаботятся другие. Но никто не будет нас жалеть. Никто не жалеет ведуний… Даже ты.

— Нет, — упирался Игриш. — И не заставляй меня!

— Придется, Гришик… — грустно фыркнул Малунья и начала ползти к нему.

— Нет! Я буду кричать!

— Иди сюда, трусишка…

Игриш вжался в стену, когда Малунья подобралась вплотную. Ее лицо блестело, уголки губ подрагивали, но в глазах пылала сталь. Она наскочила на него, и оба они повалились на пол.

— Сначала мне, потом ей, — прошептала ему в ухо ведьмочка. — А потом беги… Если тебе повезет и ты потеряешься в лесу, спасешься. Но сначала… сделай дело.

— Пожалуйста, не надо… — простонал Игриш и зажмурился, когда Малунья прижалась к его губам своими — влажными и трепещущими. Нежно поцеловав его пару раз и не добившись ответа, она проявила настойчивость. Медленно в рот Игришу пролез ее язычок. Поцеловался с его плотью и обреченно лег на нижние зубы. Словно преступник смиренно положивший голову на плаху, ожидая удара топора.

Игриша замутило, он захотел оттолкнуть ведьмочку и накричать на нее, но веревки не позволили. Он замычал, пока ведьмочка покусывала его губы и шептала “прошу” дрожащим, срывающимся шепотом, заливала ему лицо солеными слезами.

— Прошу… прошу… прошу! — молила она, обсыпая лицо мальчика поцелуями, пока он пытался увернуться от ее губ, меж которых розовой стрелой мелькал язычок, капая паутинкой слюны. — Прошу… это займет всего мгновение. Я не хочу! Не хочу… чтобы они возвращались… Пока не зашло солнце, прошу…

— Отойди! — вскричал Игриш и боднул ее головой. Малунья не удержалась и скатилась с него.

— Ты думаешь, о чем ты просишь?! — крикнул Игриш ей в лицо. — Я же потом себе не прощу! Никогда!

Малунья тяжело дышала. По ее вискам катились капельки пота. Стальной взгляд таял на глазах.

— Нет… не стоило, — вздохнула она и принялась отползать от мальчика. — И правильно. Не нужно было тебя просить, это подло. Ведь главное правило ведуньи — ведунья никогда не просит о том, что может сделать сама…

— Что?!

Вжавшись в дальний угол, она плотно сжала губы, выпятила. Зажмурила глаза.

— Постой… Что ты делаешь?!

Но ведьмочка словно не слышала его. Она откинула голову назад и начала смыкать челюсти, сильно вздрагивая при этом. Игриш хотел помешать ей — он перевернулся на живот и принялся ползти, сдирая колени о грубые доски, не в силах оторвать глаз от ее блестящего, бледного лица, которое сковала смертельная мука. Она жмурилась, хмурилась и дергала челюстью, словно пробуя себя на вкус. Игриш подполз к ней вплотную и вцепился зубами ей в ногу, укусил, и ее еще раз! — больно, но ведьмочка только поморщилась. Забилась в угол, плотно зажмурив слезящиеся глаза, и плакала.

— Нет, — простонала она голосом полным обреченности. — О, нет… Я не могу… Хлоя, я не могу…

— Малунья… — раздался страшный хрип, и оба в страхе обернулись.

Хлоя прожигала их двумя бельмами. Напряженная и решительная, как дикая кошка. Слепая, но все еще крайне опасная.

— Хватит заниматься ерундой! — прохрипела она сиплым, свистящим голосом. — Лучше бы вместо того, чтобы сосаться тут средь бела дня, помогли мне вытащить правый глаз. Давай, дорогуша, у тебя бы хорошо получилось — вон какой у тебя язычок длинный.

— Что?.. — пискнули оба в унисон, решив что ведунья напрочь свихнулась.

— Все вопросы потом! — отрезала Хлоя и со стоном начала подниматься. — Вечереет…

Сквозь щели в стенах и вправду пробивались рыжие лучи разгорающегося заката. Когда таборщики прибудут на место, оно обещало приобрести кровавый оттенок.