Александр Артемов – Каурай. От заката до рассвета. Часть 2 (страница 11)
— Двухголовых что-то не видал, — покачал головой Милош, довольный своей полезностью. — Но тут приезжал один горбатый… с собачьим черепом, как ты сказал. Железа на нем — во! а сам урод хоть на ярмарку отправляй. И лошадь такая злющая, только моргни — голову тебе откусит.
— Это не тот, у которого еще оглобля такая, что лошади можно голову срубить? — спросил Коляда.
— Он самый! Называет себя Каурай.
— Ты чего встречал его, Коляда? — поинтересовался Рюк.
— А то, — кивнул клыкастый разбойник. — Когда кречетовы молодчики во двор высыпали, я видел с ними опричника с огромным мечом, который убивал моих людей, одного за другим. Млада он вовсе слету разрубил напополам.
— С коня?..
— С коня и наземь. И кишки во все стороны. А еще я видел с ним черного кота, который вырвался из пылающей конюшни — размером с телегу!
— Это уж у тебя башню со страху свернуло! — хмыкнули со стороны.
— Нет, — всплеснул руками Коляда. — Мои люди его тоже видели. Любой подтвердит. Такого страху натерпелись…
— Опричник, огромный котище, который не горит в огне… Что за черта вызвал к себе Серго?!
— Гриш, подтвердит, — засмеялся Милош, — вместе с ним и приехал!
— Правда? — вскинул жирные брови Рюк.
— А то! — ухмыльнулся Бесенок и громко икнул. — Правда же, Гриш?
Страшно уставший Игриш не сразу понял суть вопроса, и пару ударов сердца не мог понять, почему атаманцы разом замолкли. Но когда до него дошло, что все головы разом повернулись к нему, он едва не выронил метлу, которой выметал разбившийся горшок. Его словно ковшом ледяной воды окатили.
— Ик! — в звенящей тишине снова икнул Милош. С лестницы застучали шаги:
— Пан Рюк!
— Чего? — развернулись телеса.
— Гости прикатили. Распрягаются. Прикажешь?
— Уже? Берс, распорядись!
Его подручный, распихивая ногами вездесущих котов, быстро скрылся за скрипучей дверью. Рюк тем временем повернулся к оцепеневшему Игришу и заинтересованно забарабанил железяками о столешницу:
— Правда, что говорит этот пьяный дурачок?
— Да, — вынужден был кивнуть Игриш и принялся лихорадочно соображать, как бы выпутаться из положения и не наговорить лишнего. — Он… похитил меня и вез с собой… уж не знаю куда. Насилу сбежал…
— Чего ему надо в Пограничье? — посыпались вопросы с разных сторон. — Наших детей воровать и мор наводить?
— Еще чего. За нами гнались наемники из Фебора, — сказал Игриш и сглотнул комок в горле, невольно вспоминая эту дикую скачку. — На него точит зуб сам воевода Крустник.
— И тут этот Крустник? — цыкнул зубом горбоносый казак Щурый. — Везде свои пальцы пустил, изверг.
— Да и пусть забирает этого горбатого — нам тут эта погань не нужна!
— Поговаривают, от опричников и завшиветь можно…
— Эх, баню бы сейчас… — запричитали разомлевшие атаманцы, уставшие от препирательств и склок. — Замаялся уже блох считать! А то будем как этот горбатый.
— Да, Клюнья, а чего там про баню?
Игриш с облегчением хлопнул себя по лбу и, опережая свою тень бросился во двор — со всеми этими хлопотами он и думать забыл про растопку. С утра они с Бесенком (в основном, конечно же, вкалывал Игриш) накололи целую гору бревен, и им пришлось порядочно потрудиться, чтобы перетаскать их в крохотное строение, которое служило баней. Однако до растопки руки так и не дошли.
На выходе мальчик едва не налетел на крайне взволнованного Берса, но тот даже не посмотрел на него. Оказавшись за дверью, Игриш заметил с десяток ярко разодетых мужиков, пыльных и уставших с дороги, которые разжигали костры и устраивались прямо во дворе. Прокрутив в голове сколько бочек с горилкой ему еще предстоит откупорить и сколько белья им с Клюньей назавтра придется выстирать, в сопровождении пары надоедливых кошаков он отправился топить баню.
Полати да печь — вот и вся баня. От стены до стены дай бог если удастся сделать пару шагов. Как тут поместится вся ватага, Игришу было решительно непонятно.
Не успел он раздуть огонь в печи, как за его спиной скрипнула дверца. Он обернулся — перед ним стояла бабка Клюнья, все такая же ветхая и крючковатая старая ворчунья.
— Да топлю, топлю уже! — выпалил Гриш и приготовился выслушать очередную порцию “Ну держииись!” по поводу его медлительности.
Однако Клюнья не спешила размыкать стянутые в нитку сухие губы. Ее морщинистое лицо застыло в каком-то блаженном выражении. Прежде полуслепые желтушные глаза нынче плотоядно и молодо сверкали огнем и обшаривали Игриша с головы до пят.
Отчего-то мальчику стало дурно, и он поспешил выйти на воздух, но бабка загородила ему дорогу.
Облизнув свои бескровные губы, Клюнья сложила их в какую-то жуткую, похотливую ухмылку. Легким движением бабка сбросила косынку с головы и ее серебристые, длинные волосы разметались по плечам.
— Бабусь, ты чего это?.. — насторожился Игриш, обливаясь колючими мурашками. Он попытался было обойти ее, но и тут дорога ему была отрезана.
Все еще облизывая губешки, Клюнья растопырила худощавые руки и сделала шаг вперед, неумолимо надвигаясь на стушевавшегося Игриша. Тот отступил в глубину бани, лихорадочно соображая как сбежать, и едва не полетел на пол, споткнувшись о полено.
Старуха медленно приближалась. Облизывала губы алым языком. Ее глаза сверкали. Следом на пол рухнули ее лохмотья, и престарелая Клюнья осталась в чем мать родила.
При виде ее обвисших бледных прелестей Игриш вжался в стену и подхватил с пола полено:
— Не подходи! Зашибу! — в отчаянии закричал он на обезумевшую бабку, которая и не думала останавливаться, и с ужасом опустил полено.
С неожиданной прытью старуха увернулась — деревяшка впустую брякнула об пол, а ее холодные, тощие пальцы схватили Игриша за плечи и прижали мальчика к грудям. Он попытался оттолкнуть старуху, но лишь впустую барахтался в ее объятиях.
— Бабусь! Бабусь! — вне себя от ужаса и отвращения верещал Игриш, когда старуха принялась целовать его в шею. — Не надо!
Но бабуся раздухарилась не на шутку. Зажав мальцу рот, она принялась стягивать с него портки и шуровать цепкими костлявыми пальцами у него между ног. Найдя искомое, она больно ущипнула мальчика за яичко. Тот выгнулся дугой, вскрикнул и безвольно повалился на пол. Старуха прыгнул на него верхом и…
…резко замерла, еле сдерживаясь, чтобы не захохотать в голос. Придержала свои распущенные волосы и заткнула ими рот полный ровных белых зубов.
Полуживой, обмякший Игриш лежал на полу, смотрел на колыхающиеся от смеха отвисшие сиськи и не мог понять, чему это сбрендившая старуха так веселиться. Запоздало заметил, как одна сиська начала вытягиваться, словно капля старого киселя.
Хлоп! — сиська оторвалась и шлепнулась Игришу прямо на лицо.
— Ой, — пискнула старуха и прижала ладонь ко рту с таким видом, словно испортила воздух. — Извини, золотце. Че-то я сегодня сама не своя. Дай помогу.
Она схватила сиську двумя пальцами и аккуратно сняла ее с лица Игриша. Не успел тот вздохнуть, как за первой последовала и вторая сиська. Старуха неловко попыталась ее поймать, но скользкая желеобразная масса выскользнула из пятнистых рук и хлоп! — снова припечатала голову мальчика к полу.
— Какая я сегодня неловкая… — заохала старуха звонким девичьим голоском, сгребая обе свои оторвавшиеся груди в кулек и слезая с Игриша. — Теку вся… Расплываюсь…
Мерзко шлепая босыми ступнями она на цыпочках засеменила к бочке в углу, походу оплывая и теряя части рыхлого, рвущегося по швам тела, и бросила туда груди. Потом схватила себя за волосы и — чпок! сорвала она их с черепа и отправила ненужный скальп на дно. За ним последовали куски желеобразной плоти. Она сдирала отвисшую кожу ногтями и отправлять все в ту же бочку. Один шмат желтой плоти следовал за другим.
На прямую и гладкую спину упали длинные, пепельно-серые волосы. Полные, румяные губы раскрылись — между зубами, на мгновение, мелькнул розовый, игривый язычок.
— Ты бы видел свое лицо! — заулыбалась ему молодая и изящная Малунья, блистая белоснежной наготой без следа старческого увядания.
— Ты… — протянул Игриш, хлопая глазами.
— А кто еще? — запорхала она ресницами. — Нравлюсь?
— Что ты?.. — задохнулся Игриш негодованием. — Я чуть…
— Тихо! — прижала Малунья палец к губам. — Наорался уже!
— Я чуть со страху… — лепетал Игриш, силясь подняться на ноги. Конечности его не слушались, и он пару раз чуть не упал, но вовремя оперся о стену. — Нельзя же так…
— Уж извиняй, — прыснула она, стараясь не засмеяться в голос. — Но по-другому никак.
— Как?.. Без издевательств?
— Без маскировки, дуралей! — ткнула она себя в лоб. — Но я чуть-чуть напортачила с составом. И в итоге все потекло. Хорошо, что не на людях.
— Хорошо… — облегченно вздохнул Игриш и устало присел на лавку. Руки тряслись, ноги не держали. Он свесил голову и засмеялся — сначала тихонько, но потом все громче.
— Эй, ты чего? — поменялась в лице Малунья. — Истерика что ли?
Мальчик все смеялся, пытаясь держаться, но смех распирал его все больше, и он схватился за волосы.