Александр Антонов – Евпраксия (страница 12)
– Ведаю: ты мягкосердая. Но и это нужно одолеть. Ударь же!
И что-то изменилось в лице Евпраксии. Анна пока не знала, не поняла, но почувствовала: сейчас разразится буря. Да так и было. Княжна знала, что ослушаться матери не следует. Ведь она желает ей добра, жаждает защитить ее перед лицом грозящей опасности, а она придет неизбежно. Однако ударить мать, даже на пользу учению, она не могла. А вот недруга… Недруга она бы попыталась наказать, насколько хватило бы сил ударить, свалить, растоптать. И в ее пылком воображении возник образ печенежского князя Акала, который пытался надругаться над ее матушкой. Евпраксия стремительно повернулась к истукану, увидела в нем ненавистного Акала и с силой, раз за разом нанесла несколько ударов в виски, в шею, под сердце и туда, где у христианина душа. Пальцы пронзила острая боль, она готова была закричать, но стиснула зубы и продолжала наносить удары по гнездам, где таились коварные птицы, пока Анна не обхватила ее за плечи и не отвела от истукана. Она усадила дочь на скамью, покрытую алым бархатом, и принялась гладить ее по голове. Евпраксия плакала, но, как показалось Анне, не от боли в пальцах, в руках, а от внутренней раны, нанесенной ей жестоким расставанием с детством. Княгиня дала дочери выплакаться, растерла ей пальцы, избавив от боли, и тихо сказала:
– Ты разумница, родимая. Ты прошла муки. И я знаю, на кого ты ополчилась. Так и нужно, только так!
Мать и дочь посидели молча. Им было хорошо. Княгиня подумала, что, может, напрасно затеяла утруждать Евпраксию: не к диким же народам она уезжала. Однако Анну одолели сомнения. Бесспорно, она должна научить дочь защищать свою честь. Что ж, Анне суждено будет узнать, что ее дочь окажется среди таких же дикарей без чести и совести, каких и в племенах кочевников мало. И пока Анна решала, нужна ли ее дочери иранская магия, Евпраксия сама выбрала путь.
– Матушка, давай начнем с малого. Я пообвыкну, а там и впрягусь.
– Так и будет, – согласилась Анна. – Встанем рядом, я начну, а ты повторяй. Нам только сладиться.
Анна взяла Евпраксию за руку, они встали к истукану. И княгиня нанесла ему легкие удары: правой, левой.
– Вот так, легко и точно…
– Исполню, матушка, как сказано.
Нанося удары следом за Анной, Евпраксия повторяла за ней слова: «тут жизнь», «тут сон», «тут похоть». И полетели по кругу две пары красивых и легких, как крылья чаек, рук. И ноги их были в затейливых движениях вокруг истукана. Анна посылала свои стрелы точно в цель. Евпраксия то и дело огибалась, ноги спотыкались на ровном месте. Но это ее уже не раздражало и не смущало, а забавляло. И пришла веселость, пришло состояние, в каком ее душа пребывала постоянно. Ошибаясь, она смеялась над собой. Анна тоже смеялась от возбуждения. И незаметно она повела игру по своему разумению, все убыстряя и убыстряя полет стрел. Наконец она заметила, что с каждым ударом Евпраксия все точнее находит цель. «Жизнь, сон, зло, страсть» звучали в ее устах все увереннее. Анна следила за каждым движением Евпраксии и вскоре поняла, что у нее все получится и она овладеет иранским искусством самозащиты. Но Анна сдерживала свою радость, зная, что они пока лишь играют, зная, что придет острая боль в руке, придет усталость, от которой захочется упасть и лежать часами без движения. Все это надо было пройти и лишь тогда благодарить Бога за то, что вложил в Евпраксию мужество и терпение.
Наступил полдень. Анна это заметила, посмотрев на солнце, поднявшееся в зенит. Пора было отдохнуть. Анна обняла дочь и повела к окну.
– Ты устала? – спросила Анна.
– Да, матушка, – ответила Евпраксия.
– Это хорошо. Тем отраднее будет покой. Да пищи вкусим, потому как голодны. Идем в трапезную. – Обнимая дочь, Анна заметила, что она лишь малую толику покрылась потом. И не удивилась. Ей просто было приятно знать, что дочь, как и она, не потлива.
В трапезной Анну и Евпраксию поджидал князь Вартеслав. Стол был закрыт. Жбан с сытой, принесенный из погреба, отпотел.
– Уж не почивала ли до сей поры, сестрица? – спросил Вартеслав.
– Так и было, – весело ответила Евпраксия, – потому как ночью звезды с небушка ловила.
– Эка забота! Поди, длани обожгла? Нет бы меня позвала.
Князь и княжна были словоохотливы, и завязалась между ними веселая беседа.
– И ты поймал бы мне звезду?
– Да уж словил бы. Однако скажи, когда батюшкин наказ приступим исполнять.
– Я уж и забыла какой.
– Ой, лухтишь, Евпракса, ленью одержимая. А кто будет немецкую мову учить?
Анна подумала, что лучше бы после трапезы ею заняться. Тоже не статочное дело. Сказала о том:
– Ты уж, родимая, уважь братика, пока у него душа горит.
– Перечить не буду, матушка, – согласилась Евпраксия. – Не спать же снова до вечерней зари.
И началась для юной княжны другая нелегкая справа. И занималась она с Вартеславом просторечием, пока солнце к заходу не потянулось. Тут Евпраксия сама позвала Анну в светлицу.
– Матушка, раз уж затеяли потеху, доведем ее до конца.
Анна ждала сей миг. А как поднялись наверх, первым делом руки у дочери осмотрела. Она еще утром подумала ногти немного остричь, пальцам урону меньше будет. А как привела все в порядок, так вновь наступили часы танца.
– Все повторяй за мной: силу удара, движение ног. Ошибок не замечай, сами уйдут.
– Запомнила, матушка, – ответила Евпраксия. А упорства ей было не занимать. Она подумала, что чему научится, то за плечами не носить. И ежели придет беда на чужбине, что ж, она обнажит свой «меч».
И потекли дни. Они мелькали, словно последние льдины на Днепре в половодье – пролетела, и нет. И с каждым днем княжна становилась увереннее в себе, искуснее, сильнее, стремительней. Нет, не прошло даром то, что она ловко лазила по деревьям, что быстро бегала, что дальше сверстников бросала в реку камни. Однажды, уже через две недели со дня приезда в Предславино, когда присели отдохнуть, Анна как-то торжественно сказала:
– Вот ты и научилась оберегать древо девственности. Никто не сорвет с него ранний плод, ежели ты не позволишь.
А занимались они до этого часу несколько дней тем, что Анна учила Евпраксию, как связывать крылья птице похоти, а если к тому будет нужда, и убивать ее в посягателе. Эта наука далась Евпраксии с трудом. Ее угнетало смущение от обнаженности того, чему учила мать. Княжна пыталась отбояриться от занятий, но Анна сумела-таки убедить дочь, что сие есть самое главное в том, чем они занимались. Когда же Анна сочла, что дочь способна защитить себя от насилия и надругательства, сказала, как завет:
– Да упаси тебя Всевышний от действ в угоду злому умыслу. Не унижай себя, носи голову гордо и оставайся сама собой.
– Спасибо, матушка. Твоей науки и милости никогда не забуду.
Покончив с уроками иранской магии, Анна попросила Вартеслава:
– Теперь, княже, возьмись с усердием за Евпраксу и за меня немецкой речи учить.
– Да тебе-то, матушка княгиня, зачем чужое слово?
– А для кумовства, – пошутила Анна.
– Ладно уж, научу вас обиходному говору, а познать больше и года не хватит.
Однако Анна сказала о себе для красного словца и не мешала Вартеславу и Евпраксии полными днями ворковать по-чужому. Княжна и тут оказалась прилежной ученицей. Она легко открывала для себя смысл сказанного Вартеславом и повторяла вопросы, ответы. С каждым днем ей было интереснее и даже забавнее заглядывать за глухой забор чужой речи.
И прошел месяц пребывания киевлян в Предславине. Все, что было задумано Анной, что наказано Всеволодом, было исполнено и обретено. Вартеслав уложил в две переметные сумы достояние своего отца, князя Святослава, добытое им в сечах с половцами. И можно было возвращаться в Киев. Как раз к намеченному дню из стольного града примчал гонец с повелением великого князя возвращаться домой.
– И сказал князь-батюшка еще о том, что завтра в Предславино явится князь Владимир с малой дружиной. Сказывают, ходил он с Ростиславом в степи на отгонные пастбища за диковинными животными, – добавил гонец.
У Евпраксии в душе вспыхнула радость. Ей были любезны оба брата. Но князя Владимира она любила сильнее с детских лет.
А в княжеских покоях началась суета, потому что княгиня Анна считала важным долгом встретить желанных близких достойно.
Глава шестая
На верблюдах в Германию
К возвращению Анны и Евпраксии в Киев все переговоры со сватами были закончены. И посланцы уже с нетерпением ждали день и час отъезда на родную землю. Им оставалось ждать недолго. И на другой день после первого июньского праздника дня Святой Троицы под торжественные перезвоны всех киевских храмов княжна Евпраксия, ее жених и их свита в сопровождении полусотни воинов покинули Киев. Прощание Евпраксии с матушкой и батюшкой было трудным. Она много плакала и просила:
– Родимые, не отдавайте меня в чужую землю. – На сердце у нее было тяжело, томило предчувствие. – Я там сгину, как в неволе, – причитала она.
– Не можем мы того исполнить, не можем. Нет возвратного пути, – уговаривал дочь князь Всеволод. – Да и ты сама выбрала свою судьбинушку. Что же теперь роптать?!
Княжна вспомнила сватовство и сказанное ею «Да, батюшка, согласна» и перестала плакать.
– Простите, родимые, страх одолел меня.
…И вот уже по лесным дорогам Западной Руси, по пути великого князя Владимира Красное Солнышко, который ровно сто лет назад шел здесь дружиной вразумлять непокорных белых хорватов, двигался невиданный в западных землях караван. За полусотней всадников, за дорожными крытыми колесницами мерной поступью шли пятнадцать двугорбых верблюдов. Свои гордые головы они держали высоко и не замечали окружающих их лесов, словно они для них не существовали. Всего полмесяца назад они паслись в степях Левобережья Днепра, а еще осенью прошлого года были достоянием половцев. Алчные степняки отправились на Русь с разбоем и гнали с собою стадо верблюдов, дабы увезти на них добычу – корзины с малыми детьми. Но половцам давно уже не удавались разбойные набеги на Русь. Каждый раз по воле Божьей вставала на пути врага дружина храброго Владимира Мономаха. После великого князя Святослава Игоревича не было на Руси другого такого отважного и умелого воеводы. Князь Владимир нападал на степняков всегда неожиданно: то ли в ночь, то ли с тылу, а случалось, и на становища в глубине половецких степей, где его не ожидали. Так было и прошлой осенью, когда половцы отважились погулять по Черниговщине, где Мономах стоял на уделе.