Александр Антонов – Двойное бремя (страница 1)
Александр Антонов
Двойное бремя
Глава 1: Кто подаст стакан воды?
Дождь. Не проливной, не грозовой, а тот самый петербургский, назойливый и вечный, как серый асфальт под ногами. Он не льет, он висит. Микроскопические капли, невидимые глазу, но пропитывающие все до костей за считанные минуты. Анна стояла у окна своей «двушки» на четвертом этаже, курила, выпуская струйки дыма в приоткрытую форточку. Влажный холодок щекотал шею. Взгляд ее, привычно скользящий вниз, в двор-колодец, зацепился за фигуру у подъезда напротив.
«Опять она», – мысленно констатировала Анна, делая глубокую затяжку.
Елена. Женщина с палочкой. Точнее, не с палочкой, а на палочке. Весь ее хрупкий, перекошенный невидимой силой корпус, казалось, зависал над этим единственным якорем с резиновым наконечником. Каждое движение – отдельный подвиг, разбитый на десятки мелких, мучительных шажков. Анна видела ее часто. Слишком часто. Как она, кряхтя, почти падая, выволакивала из подъезда инвалидную коляску. Как потом, с нечеловеческим усилием, пыталась развернуть ее на узкой, разбитой плитке двора. И как, наконец, в эту коляску, словно бесценный, хрупкий груз, принимала своего сына. Максима.
Максим. Пятнадцать лет? Шестнадцать? Трудно сказать. Тело подростка, но скованное, как у младенца, той же неумолимой силой, что искалечила мать. Только у него – тяжелее. Гораздо тяжелее. Он не ходил. Не говорил. Его мир был заключен в непослушных конечностях, в кривой шее, в глазах, которые иногда казались Анне невероятно глубокими, а иногда – просто пустыми. Сегодня Елена вывозила его особенно долго. Анна успела допить чай, затушить сигарету, мысленно поругаться на вечно капающий кран на кухне. А они все еще были у подъезда. Елена, согнувшись пополам, что-то поправляла в одеялах, укутывавших Максима. Ее дыхание, даже отсюда, сквозь стекло и дождевую пелену, казалось Анне прерывистым, хриплым. Каждый вдох давался ценой.
«Бедная-бедная женщина, – мелькнуло у Анны, – настоящий подвиг. Каждый день».
Мысль была искренней, но тут же, как назойливая муха, прилетела другая, грязная и раздраженная: «Подвиг, подвиг… А кто мне стакан воды подаст? Кто?»
Она резко отвернулась от окна. Эта фраза – «кто подаст стакан воды?» – стала ее личным, горьким рефреном. Ей сорок два. Она ухаживала за матерью с деменцией три года, до самого конца. Выбилась из сил, потеряла работу, мужа. Мать умерла полгода назад. Теперь Анна подрабатывала удаленкой, переводя какие-то бесконечные технические тексты, и чувствовала себя выжатой как лимон. Вечная усталость, вечное раздражение. Вечное чувство, что ее собственная жизнь, ее потребности – никому не интересны. Невидимы. Как этот мелкий дождь. Никто не видел, как она ночами сидела у постели матери, как терпела ее бред и агрессию. Никто не видел ее слез от бессилия. Теперь – тишина квартиры, давящая пустота и эта чертова работа. И вечное ощущение жажды. Не физической, а душевной. Жажды простой человеческой заботы, внимания, которого некому дать. И вокруг – только чужая боль, чужие подвиги, чужие трагедии, которые она, как проклятая, видит из своего окна.
Она налила себе воды. Стакан. Холодный. Выпила залпом. Не помогло. Горло все равно пересохло. Вернулась к окну.
Елена, наконец, справилась. Коляска с Максимом медленно, со скрипом, поползла по двору, к арке, ведущей на улицу. Анна знала маршрут: до остановки, потом автобус, потом долгий путь в хоспис на окраине, где Максим теперь проводил будни. Каждый день. Туда и обратно. В любую погоду. Сегодня – в этот мерзкий, пронизывающий сыростью день. Анна представила, как Елена ковыляет по скользким плиткам, как пытается втиснуться с громоздкой коляской в автобус, как на нее косятся спешащие люди… Сердце сжалось от жалости. И тут же – волна стыда за свою минутную слабость, за свое раздражение.
«Хотя чего стыдиться? – подумала она с привычной колкостью. – Она выбрала. Осознанно. Врачи же предупреждали, что ребенок может родиться больным. Сильнее, чем она сама. Родила. Теперь героически страдает. А я? Я не выбирала, чтобы мама сходила с ума. Не выбирала одиночество. Так почему я должна восхищаться и плакать? Почему ее боль важнее моей усталости?»
Она видела, как Елена, подойдя к арке, остановилась. Сделала несколько глубоких, судорожных вдохов. Плечи ее подрагивали. Капли дождя блестели на темных, поседевших волосах, выбившихся из-под старенького платка. Максим в коляске сидел неподвижно, лишь его голова чуть качнулась в сторону матери. Анна поймала себя на мысли: а что он чувствует? Понимает ли он, какая это пытка – для нее? Для него? Или его мир – это только смутные ощущения тела, звук дождя по тентовой крыше коляски, запах мокрой шерсти от старого пледа и… присутствие матери? Только матери?
Елена выпрямилась, насколько могла. Похлопала рукой по плечу Максима – жест одновременно усталый и бесконечно нежный. Потом уперлась в ручку коляски, навалилась на нее всем своим легким весом, и они медленно скрылись в темном пролете арки, растворившись в серой пелене улицы.
Анна вздохнула. Опустошенно. Жалость и раздражение боролись в ней, как два пса. «Бедная…» – снова подумала она. И тут же: «Идиотка. Героическая идиотка». Она посмотрела на свои руки. На пустой стакан на подоконнике.
«Кто подаст стакан воды?» – прошептала она в тишину квартиры. Ответом была только капель из кухонного крана – тиканье ее собственных, невидимых миру часов усталости.
Она отвернулась от окна, решительно направилась на кухню чинить кран. Хотя бы это она могла сделать. Хотя бы это поддавалось контролю. Мысль о Елене, бредущей под дождем к автобусу с неподвижным сыном, гнала ее вперед, смешиваясь со стуком гаечного ключа и вечным, нудным вопросом: «А что, если я сломаюсь? Кто тогда…?» Вопрос оставался без ответа, как и всегда. Только капель. Тик-тик-тик.
Холодный металл ручки коляски въедался в ладонь сквозь тонкую перчатку. Каждый толчок вперед отзывался острым ножом в бедре, в спине. ДЦП. Диагноз, как клеймо, с детства. Но раньше… раньше она справлялась лучше. Годы. Годы ухода за Максимом, годы борьбы с гравитацией, с собственным телом, с равнодушием мира – они сделали свое дело. Суставы скрипели громче, мышцы слабели быстрее, боль становилась постоянным, назойливым спутником.
«Держись, Лена, держись, – бормотала она себе под нос, синхронизируя слова с ритмом шагов и ударами палки по мокрому асфальту. – До остановки… только до остановки».
Автобусная остановка была в двухстах метрах, но для Елены это была дистанция марафона. Тротуар неровный, плиты подняты корнями старых лип, в углублениях – лужи. Каждую неровность, каждую лужу нужно было обдумать, рассчитать траекторию коляски, найти точку опоры для палки. Мир сузился до квадратного метра перед колесами и до собственных ног, которые упрямо не слушались, дрожали, грозя подломиться.
Она чувствовала спину Максима через спинку коляски. Его тепло. Его тихое, чуть хрипловатое дыхание. Это был ее компас. Ее причина. Каждый толчок коляски – это усилие для него. Ради него.
«Смотри, Максюша, вон голуби мокнут, – проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без одышки. – Глупые, спрятаться не догадаются».
Он не ответил. Никогда не отвечал словами. Но она чувствовала его внимание. Как его тело чуть напряглось при ее голосе. Как он попытался повернуть голову в сторону, куда она смотрела. Не получилось. Голова упрямо падала на грудь. Елена остановилась, поправила специальный воротник, поддерживающий его шею. Пальцы ее, кривые, негнущиеся, с трудом справлялись с застежкой. Капли дождя падали ей на руки. Холодные.
«Ничего, солнышко, ничего, – прошептала она, гладя его по щеке. Кожа была прохладной, гладкой. – Сейчас поедем. В тепле будем».
Ее собственные щеки горели от усилия и ветра. Внутри – все сжалось в комок. Не только от физической боли. От этой вечной, грызущей тревоги. Что будет с ним, когда она… Когда она не сможет? Когда ее ноги окончательно откажут? Когда сердце не выдержит этой ежедневной каторги? Мысли о хосписе, куда они ехали, были одновременно спасением и уколом вины. Спасением – потому что там за ним ухаживали. Кормили через зонд, делали массажи, пытались развивать то, что можно развить. Витамины, процедуры. Все то, чего она одна, физически, обеспечить не могла. Вина – потому что это был отрыв. Каждое утро, оставляя его там, она чувствовала себя предательницей. Мать должна быть рядом. Всегда. А она… она только приезжала. Проводила с ним несколько часов. И уезжала. И каждый вечер забирала обратно, видя в его глазах (ей казалось) немой вопрос: «Почему ты оставила?»
«Я не оставляю, Максимка, я приезжаю! – мысленно кричала она в ответ на этот неозвученный упрек, снова наваливаясь на коляску. – Я всегда приезжаю!»
Остановка. Под навесом стояли несколько человек. Сжались, увидев коляску. Отодвинулись. Кто-то вздохнул громко, с раздражением. Елена сделала вид, что не слышит. Она привыкла. Привыкла к взглядам – жалостливым, брезгливым, пустым. Привыкла к тому, что ее и Максима стараются не замечать. Как помеху. Как напоминание о чем-то страшном и неудобном.
Автобус подъехал, фыркнув грязной водой из-под колес. Двери раскрылись. Водитель, устало-равнодушный, даже не повернул головы. Елена замерла перед ступенькой. Пропустила всех. Ждала, когда выйдут те, кому нужно. Потом уперлась палкой, схватилась за поручень одной рукой, другой потянула на себя коляску. Колесо зацепилось за выступ. Коляска накренилась. Максим тихо вскрикнул – короткий, гортанный звук страха.