Александр Аннин – На сто первой версте (страница 69)
А не положено отпевать-то, если совсем пьяным человек умер.
Умер от самогона и дядя Витя, муж тети Раи. Она «жалилась» мне перед его смертью, тоже в самом конце восьмидесятых:
– Витька мой совсем слабый стал, с постели в сенях не встает, я ему самогонку ставлю на пол, он не ест
– А может, не давать ему самогона, сварить бульончику из вашей курочки? А? – робко, вкрадчиво говорил я тогда.
– Как же не давать, Санька? – таращила глаза тетя Рая. – Он ить просит, холера такая! Грит,
Я пошел к ним, простился с дядей Витей – при первом взгляде видно было, что он не жилец и никакие бульончики да супчики ему уже не помогут. Отказали у дяди Вити все внутренности, и жизни его оставалось на самом донышке.
– А, Саня, – слабым голосом приветствовал меня дядя Витя, хотел помахать мне рукой, но не смог. – Самогонку будешь? Нет? Ну, хоть посиди со мной напоследок, помру ведь я завтра.
И помер на следующий день.
Тетя Рая после этого зачастила в церковь, стала соблюдать посты. Я еще несколько раз заходил к ней, когда навещал бабушку. Только теперь не отказывался я от стаканчика отборного первача, ибо уже не пронизывал меня своим потусторонним, загробным взором умирающий дядя Витя.
– Помните, тетя Рая, как вас тут все куркулихой обзывали?
– Помню, Санька, – смеялась тетя Рая заразительно. – И твоя бабка Олька пуще всех. А теперя я бизнесменом заделалась.
Я не стал объяснять тете Рае, что она не бизнесмен, а бизнесвумен, похвалил ее хозяйство – опять нутрии, как в былые времена, кролики, куры…
– А помните вашего поросенка, тетя Рая? Ну, когда я еще совсем маленький был, в детский сад ходил?
– Помню, как забыть-то… Попил мне крови тот поросенок, из дому боялась выходить. Думаете, мне сладко было на сердце, когда у вас крысы от моего порося пошли? Я же причащ-чалась все-таки, в церкву ходила, хоть и не так часто, как теперь. Не больно-то радостно куркулихой прослыть, от которой люди страдают.
Бабушка напрасно переживала, «даст ли Райка сальца аль буженинки», когда придет срок забивать порося. Тетя Рая продала подросшего подсвинка целиком, живого, когда с хряком этим сладу не стало, хотя и кастрировала его тетя Рая, и превратился он из хряка в борова. Боровок сей достиг просто чудовищных размеров, и требовался ему уже не тот хлевок дощатый, что сколотил дядя Витя, а капитальный свинарник. И вот как-то приехал к тете Рае глубокой осенью 1971-го военный уазик, и какой-то полковник в бушлате отсчитал нашей соседке стопочку денег, а потом два бравых солдатика скрутили порося, повязали и погрузили в казенную полковничью машину.
Привлеченный бесконечным, истеричным визгом поросенка, я, первоклашка, вышел за калитку и увидел, как отъезжает уазик, сотрясаемый поросячьими жалобными «уи-и, уи-и». Довольный полковник помахал мне, пацаненку, рукой из окна и даже отдал честь, приложив ладонь к козырьку фуражки.
У своих ворот стояла тетя Рая и утирала глаза грязным подолом. Я подошел, спросил:
– Теть Рай, теперь солдаты поросенка есть будут?
– Нет, Саня, солдаты едят тушенку. Им поросят не дают.
– А что это за дядя военный?
– Полковник, он издалёка,
– А почему вы плачете, теть Рай? Вам поросенка жалко?
– Жалко, Саня. Хоть и надоел он мне хуже хужего, пуще горькой редьки, а все ж таки свой, родной…
Спустя годы тетя Рая умерла посреди бесконечных забот и хлопот: разбил ее инсульт, по-народному – удар. Третий по счету, как оно и положено, согласно людским поверьям: три удара, и – с катушек долой. Или – с копыт. Случилось это уже в новом веке.
И дом ее достался совершенно чужим людям, никакого отношения к прежним хозяевам не имеющим. Уж такова, видать, судьба этого дома, не переходит он по наследству и не продается, а вселяют в него людей пришлых. Такой и тетя Рая была когда-то.
Умерли тетя Даша и дядя Митя Беденко, тетя Маша Плясуха, уехал куда-то Андрейка Казьмин. И Риголету горбатого могила наконец-то исправила, надо полагать, – он лег на кладбище раньше других, еще в начале 80-х.
Ну а бабушка, моя единственная бабушка?
В тот день, первого сентября 1971 года, когда мы возвращались домой от Князевых, я терзался вопросом, который все никак не мог задать бабушке. Наконец собрался с духом и спросил:
– Ты умрешь теперь, бабушка? Да?
И прибавил с горячностью:
– Не умирай, пожалуйста! Не надо!
– Да не собираюсь я помирать, что ты, что ты, Санька! – всполошилась бабушка. – С чего ты взял?
– Да как же, бабушка, ты же сама говорила, что помрешь, когда я в школу пойду. Не умирай, поживи еще, пожа-а-луйста! Бабушка!
И все теребил ее за руку. Она погладила меня по голове:
– Да уж, пожалуй, не буду… Не помру теперь.
– А когда, бабушка? Не спеши, поживи еще подольше, а?
– Ну да, ну да… Вот закончит Санька школу, пройдет в институт, тогда и помирать можно.
– Значит, еще десять классов, да, бабушка?
– Ну, если Бог даст.
– Даст, даст! Ура!
Вот так и жила бабушка, «царапалась» от одной вехи к другой. «Прошел» Санька в институт, приехал к бабушке перед первым курсом и услышал: «Вот закончит Санька институт, пойдет на работу, тогда и помирать можно». И когда еще через пять лет хвастал перед ней Санька дипломом, а потом и служебным удостоверением, то услышал: «Вот найдет себе Санька свою суженую, погляжу я на невесту Санькину, тогда уж точно помирать можно».
Долгонько пришлось бабушке ждать-поджидать, когда привезет к ней Санька свою невесту. Уж за тридцатник перевалило Саньке, а у бабушки близился девяностолетний юбилей…
Помню, приехал я к бабушке зимой 96-го, когда она доживала век у тети Ларисы, а за стенкой также дотягивал отмеренный ему срок дядя Вася – тетю Нину рак доконал уж давно… Бабушка перед своим 90-летием стала получать какую-то фантастическую, нереальную пенсию – дождалась, ничего не скажешь. Даже больше, чем фронтовик дядя Вася и исполкомовская пенсионерка тетя Лариса. Конечно, бабушке подняли пенсию из-за ее участия в трудовом фронте во время войны – рыла она окопы под Воскресенском, была легко задета осколком во время немецкого авианалета. И все равно было ясно, что при обсчете ее новой, «ельцинской» пенсии что-то напутали, не могла у нее быть такая чудовищная, прямо-таки исполинская пенсия.
Бабушка смешно кичилась этим:
– У меня такая пенсия, что Лариса не знает, куда ее девать, прямо плачет, когда мне этакие деньжищи приносят, боится, что нападут на нас из-за моей пенсии, убьют и ограбят. Во как! Дожила.
А потом признавалась:
– А ведь я тебя не узнаю, кто ты? Вот ты скажи мне. Я чувствую, что ты – свой, а кто ты такой…
– Да как же, бабушка, я ведь внук твой, мы столько лет вдвоем прожили! – обижался я. – Помнишь наш дом на Курлы-Мурлы?
– Ну да, ну да… – грустно качала головой бабушка. – Нет, не помню. Но все равно, спасибо тебе, что сидишь со мной, старухой, разговоры мои слушаешь.
Весной того же года я собрался жениться, сказал невесте:
– Поехали в Егорьевск, я должен показать тебя своей бабушке и получить от нее благословение.
Невеста, совсем еще девчонка, с радостью готова была ехать в мой заповедный Егорьевск с его старинными обычаями, про которые я столько рассказывал. Да вот ведь дернуло меня позвонить тете Ларисе, и та просто умоляла меня не приезжать: мол, бабушка совсем плохая и никого не узнает, даже ее.
И я не поехал показывать невесту бабушке.
В пятницу 26 апреля, в день десятилетия чернобыльской аварии, в два часа, мы расписались. Через двадцать пять лет с того дня, с той Красной горки, когда Ира Иванова была у меня в гостях и я назвал ее стервой…
И ровно в тот же час в Егорьевске не встала с постели бабушка, прилегшая прикорнуть после обеда. Померла во сне. Тетя Лариса сразу же позвонила моей маме, сообщила о смерти бабушки. Но мама, подумав, решила скрыть от меня это известие. Боялась, что я отменю венчание и свадебное застолье (а ресторан уже был оплачен), да и умчусь в Егорьевск на похороны бабушки.
И в воскресенье, после обедни, мы стояли с моей невестой (женой?) на браковенчании в сельском храме рядом со станцией Расторгуево, а параллельно и одномоментно с этим, в Нечаевской крохотной церкви Егорьевска, отпевали мою бабушку… Она все-таки поспела на мою свадьбу, все вышло так, как она хотела. Собственная смерть была для нее единственной возможностью, пока душа ее еще пребывала среди людей, на земле, побывать на Санькиной свадьбе и увидеть его невесту в подвенечном платье. Вот и было ей суждено умереть в урочный час, чтобы незримо стоять рядом с нами, присутствовать на Санькином венчании.
Мне сообщили о смерти бабушки только «на девять дней», когда я, окрыленный, собирался ехать на встречу бывших однокурсников – аккурат «червонец» нашему выпуску стукнуло. Не поехал. Купил мерзавчик водки в прозрачном пластиковом стаканчике, сел на кухне в нашей с женой съемной квартире, тупо уставился в стол.