Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала (страница 7)

Со скотного двора с полным подойником молока, тускло отблескивающим в лучащемся свете высоко выкатившегося из-за гор небесного светила, вышла жена подоившая корову:

– Ето бяда, который день как ветрище садит, уже ль не надует и в етот раз дождика, хошь бы маленько смочило землицу – сказала она, поравнявшись с мужем, и продолжала – А чо в эдаку рань-то опеть поднялся? Воскресенье ж Христово мог бы и подолее седни поваляться в постельке. Я ить, стараясь, не тревожа тя, как можно тише поднялась.

– Солнышко-то ужо, вот а и где на небе – ответил Антип улыбчиво, позевывая – Заплот на улицу вишь как пошел…, боюсь, не пал бы, да ограда с улицы не разинулась.

– Ох, ты мнечиньки! А я мимо хожу, да и невдомек на огорожу глянуть, чо с ней деется….

– Ладно…, будет горевать, глядючи поруху не поправить, не все ж по охоте ладится, многое и по нужде неволюшке. Пока зачну разбирать заплотишко, ты шагай ка в дом живее, да варгань чаек…, как сгоношится, так кликнешь.

Шагнувшая уже было на ступеньку крыльца, Пелагея приостановилась:

– Слушай Антип, а чо ето Гнедой…, стал, как быдта прихрамывать на левую переднюю.

– Вечёр ишо хотел те сказать об етом…, менять, однако, придется его, хошь и годов не так димно. А, где и на чо, конишку доброго приобресть…, давай ка чуток опосля побаем.

Кажущееся совершенно не походящие по характерам друг дугу супруги Обросевы, как нельзя лучше ладили между собой, не взирая на многие лишения и трудности, сопутствовавшие им с первых лет совместной жизни. Миловидная лицом, возрастом моложе на три года Антипа, низкорослая толстушка Пелагея, до замужества Балдакова, с косой черной как смоль, все еще нередко заплетенной по-девичьи, никогда и ни в чем не перечила мужу. Не потому что совсем уж так безвольно подчинялась ему, а далеко не скандальная, обладавшая миролюбиво простецким благодушием, она всецело доверяла ему во всем. Он же плечистый, плотно сбитого телосложения мужчина, среднего роста, выглядел в двадцать семь своих лет намного старше. Далеко не сладкая жизнь с детских лет заметно отметилась на смуглом и несколько угрюмоватом его лице. В черных, коротко стриженых усах и бороде его, уже тонко серебрилась первая седина, а от карих и чуть раскосых глаз, под гущиной той же черноты бровей, ветвились в стороны мелкие морщины от много пережитого. Но, несмотря на мрачноватую неприветливость, мало когда сметаемую с лица, слыл он человеком довольно рассудительным и притягательно общительным во всяком разговоре с людьми. Может быть, поэтому многие побаивались не только проявления не редко крутого его характера и отменной физической силы, но и завидного острословия.

Она спасла его, как считал Антип, от мучительно-душевного разлада, когда влюблено отвергнутый Еленой Мушековой, покинув Байкало-Кудару, поселился он у двоюродного дяди в Сухой. Именно благостной простотой Пелагея сумела не навязчиво растопить сердечную его заледенелость ко всякому доброму в людях. И с той поры, как стали жить они вместе, он, почти не сомневаясь, что она ничуть не будет ему возражать, все равно держал совет непременно с ней по любому принимаемому им решению после этого житейскому.

Вооружившись ломом, лопатой и топором Антип распахнул калитку ворот и вышел на улицу. Полотно ее, проскоблив обвисшее притвором о землю, острой болью садануло ему по сердцу. «Погоди ж, поправлю огорожу, дойдет черед и до ворот, благо вереи к вам заготовил ишо загодя» – пронеслось успокаивающее в его голове. Поразмышляв с минуту с чего начать Обросев, сбросил с себя верхню курмушку и подцепил ее на заложку ворот. Поплевав на руки, он принялся с не вполне объяснимой для себя усиливающейся ожесточенностью разбирать заплотное прясло, примыкавшее первым справа к верее ворот. Орудовал то топором, то ломом, вынимая поочередно из столбовых пазов трехсаженные листвяные бревешки. Цельные и все еще пригодные для обновления дворового ограждения он оставлял и слаживал тут же одним штабелем, а подверженные гнилостному разрушению и трухлявые, пригодные лишь на дрова, взваливая на плечо, по одному оттаскивал в ограду и кучно сваливал возле дровяника.

Деревня в летнее время просыпается рано и минут через пятнадцать работы его сосед Давид Макельский, открыв оконные ставни дома и торговой лавки своей, подошел к работающему Антипу, точно весь лакировано светящийся благостно умиленной улыбкой:

– Бог в помощь! – бесподобно, учтиво приветствовал он.

– Доброго здоровьица и тебе – глуховато отозвался немного насуплено Обросев, стремясь скрыть недовольство из-за отрыва от работы, возможно и совсем никчемным разговором.

– Удивляюсь сказать тебе соседушка, как же это ты так ловко, умеешь серьезно работать.

– Да ежли б в охоту, а то ж поневоле…, не видно чо ли? – криво усмехнулся Антип – Но, а ты, как поживаешь, как торговлишка? – справился он встречно.

– Торговлишка, что она…, потребитель прет косяком, выручка валом, что может быть еще лучше, успевай, разворачивайся…, но, а на полном серьезе, иной раз – Давид помолчал – признаться…, и, и не очень – и сморщился, как будто проглотил что-то жутко кислое.

– Как так, ежли эдак у тя все ладом деется? – недоуменно и чуть ехидно произнес Антип.

– Ой, не надо, не трогай мое самое больное место ниже поясницы…, дети, жена, все что-то беспрестанно хотят от бедного еврея…, да и этот бесконечный ремонт…, тебе ли не знать, какой страшно запущенный домишко я приобрел…, да в какую конфетку его превращаю!

Дом Давид Макельский, поселившись в Сухой, приобрел у дочерей Тихона Филонова более года назад ушедшего из жизни. Простоявшее около ста тридцати лет, жилье имело это более чем жалкий вид. Грубо отесанный топором из круглого листвяка потолок, как и стены, рубленные в угол, и просевшие в землю с аршин в окладе, прогнили напрочь, особенно под двумя маленькими оконцами, слеповато взирающими на Байкал. Макельский существенно его подновил, чем при всяком подвернувшемся случае страшно гордился.

Откуда он прибыл, никто толком не знал, одни утверждали, что родом он из Польши и сосланный в Сибирь, другие, уроженец Одессы, вляпавшийся в какую-то контрабандную аферу по крупному, а третьи, из местных евреев, если располагает дружбой и тесными отношениями с кабанскими Эйдельманами, занимаясь, пусть и мелкой, но все ж торговлей.

– Так стоило бы покупать, ежли он тя по рукам ноне беда как вяжет – съехидничал Антип.

– Ну, зачем же так…, не будем очень несерьезно об этом! – отмахнулся брюзгливо Давид.

– И чо же не серьезного такого я те сказанул – в недоумение зыркнул глазами Обросев.

– Да вскинь глаза на мое обличие, я ж без моря жить задыхаюсь, затем в Сухой домишком и обзавелся, но умоляю…, сколько я за него отвалил, интерес бога ради не ко мне! – с театрально-наигранной напыщенностью важно и горделиво подвигал бровями Макельский.

– Да и не пытаюсь я вовсе – расхохотался Антип.

– Замечательно, чудесно…, зато, сколько дел и хлопот. Тебе ли не знать Антип, без больших дел и забот человек путь земной завершает безвременно…, а есть дела, заботы, счастливо и долго живет…, как дедушка мой, мир его праху, прожил много больше ста лет.

– Ужель Давидович и ты метишь не менее – скривился вновь лицом усмешливо Обросев.

– А то как…, скажу тебе с полнейшим серьезом, да и только да! – продолжал театрально возвышенно Давид, как вдруг, точно спохватился по какой-то очень важной неотложке – Боже мой, как заговорился! Пойду я, однако, а то ты меня тут жутко утомил, там может в лавку давно уже кто-то ломится, а я и не знаю, зачем с тобой здесь уши чищу.

– Давай, давай…, народ нонче летний, ранний, может и взаправду кто ужо подошел.

– Х-м, вразуми меня память…, зачем это я к тебе сегодня?.. – приостановился Давид – Ах да, вспомнил! Не могу ли справиться, и за сколько же ты этот домишко? – в масленой ухмылке расцвел в который раз лицом любопытствующий Макельский.

– Дык, в деремне давно ж все знают про ето и ты Давид Ильич, как вижу не без ушей.

– Что так, то так, милейший, но я, не более ж как для уточнения!

– Ну, ежель эдак, то шитай уточнил.

– О, Езус-Мария!.. Да и не в малейшем я сомнение, что ты так дешево его отхватил!

– Сказанул тоже дешево, домишко-то беда как крепко поизношен.

– Всемогущий праведный, что творится на свете белом, если люди твои хотят непременно быть смешными, да разве ж это деньги! – воскликнул Макельский, как из-за угла дома Обросевых вышел неожиданно, точно вынырнул Алексей Власов.

– Кого это мы видим…, какой человек, какой человек! И куда ж Алексей Васильевич с утра пораньше ты навострился? – словно ласточка, обворожительно учтиво пролепетал он.

– К тебе Давидович, к тебе в лавку наведаться.

– Ага…, в кармане по крупному зашуршала наличность, и ты решил перебросить ее мне.

– Кака в эдаку пору у рыбака наличность может быть, кавды Варгузин еван как боронит море, не нуждишка бы, дык повалил я к те спозаранку.

– Убедил, убедил…, я весь во внимание, рассказывай.

– Топоришко у миня на загляденье добренький был, тока крепостью грешил, но в кузню к Мокеичу и стаскал его. Да тот хватил лишка, перекалил холера, стукнул я им шипчее, щека то и отвалилась. А тут как на грех работенка по дому подоспела, дык без топора ж не обойтись, да и гвоздей фунта четыре не помешало б приобресть.