Александр Алексеев – 1952 (страница 30)

В счёт миссии засчитывается пятнадцатый балл из двадцати!

После игры был банкет для Чемпионов. Нарядная Лиза села рядом со мной и стойко переносила все ухаживания наших ловеласов, которые незнание языка компенсировали громкостью произношения по слогам и смешной пантомимой.

Прощальный поцелуй Лизы в аэропорту и наша сборная летит в Москву.

26 мая 1952 года. Москва.

Москва встречала Первых Чемпионов Европы. Цветы, журналисты, толпы болельщиков в аэропорту. Со всем этим я сталкивался в прошлой жизни. А теперь вот и в этой пришлось. Наше зимнее золото на Олимпиаде тоже отмечали, но без такого фанатизма. Встречающий нас Шелепин даже речь перед журналистами задвинул. Ну, любит «железный Шурик» попиариться в лучах чужой славы…

Когда приехали в здание Спорткомитета, то поздравления и хвалебные речи начались по новой. Такая спешка была потому, что «горьковчане», составлявшие половину нашей сборной, сегодня в ночь уезжали на Волгу. Вот все и поздравляли нас друг за другом.

Гранаткин объявил на открытом заседании Спорткомитета, что страна верит в своих героев. И что мы в Горьком обязательно победим мадридский «Реал» и поедем на финал Кубка Европейских чемпионов в Париж.

— А если и там победим, — мечтает Валентин, — то и на розыгрыш Малого Кубка Мира в Венесуэлу. Это в Латинской Америке, товарищи. Мы и там должны высоко поднять знамя советского спорта! (Аплодисменты).

Я смотрел на размахивающего на трибуне руками Гранаткина и представлял себе, как Остап Бендер, вещает про межгалактический шахматный турнир в Нью-Васюках. Впрочем, многие коммунисты свято верили в предсказания своих учителей. Ведь «мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»…

Потом на заседании Спорткомитета озвучили сроки проведения нашего футбольного Кубка страны. Я прикинул в уме, что мы, если везде будем участвовать и побеждать, то полтора месяца до Олимпиады вообще со сборов не будем вылезать… Наверное именно поэтому главврач сборной Нина Даниловна Граевская представила Спорткомитету кандидата на роль спортивного психолога Юлию Викторовну Морозову — симпатичную, стройную женщину лет тридцати.

Та, немного смущаясь, поведала с трибуны, что психология спорта развивается в мире уже более полувека.

— Основоположники нашей спортивной медицины Лесгафт, Нечаев и Чиж говорили, что психология спорта требует внимательного изучения. — громко рассказывает без бумажки кандидатка, — Мой учитель Пётр Антонович Рудик убеждал, нас-студентов, что без понятия задач спортивной психологии, без разработки на этой базе методики подготовки спортсменов, тренерам будет сложно готовить мастеров международного уровня. Именно поэтому партия и правительство уделяют столь много внимания изучению психофизиологического состояния спортсменов… Новый подход должен будет направлен на изучение степени развития конкретных психических функций спортсмена с целью достижения успехов в определенном виде спорта.

Я был уверен, что не все присутствующие в зале поняли то, о чём в течение пяти минут говорила Юлия Викторовна. Но, то, как она раздухарилась в конце своей речи — на всех произвело впечатление. «Пламенную трибунку» Морозову единогласно назначили на должность спортивного психолога Олимпийской сборной СССР. А пока в целях практики прикрепили её к нашему футбольному клубу. Внедрять, так сказать, на практике новейшие спортивно-психологические методики.

Ох, чую, Морозова и наметодирует!!!

Спорткомитет расщедрился на оплату банкета по случаю победы футбольной сборной на чемпионате Европы. Как водиться пригласили гостей с верхушки власти. Чтобы те воочию увидели успехи советского спорта, то есть его — Спорткомитета успехи!

Из тех элитных кого я знаю, были Брежнев и Шелепин. Хрущёв то спорт не особо жаловал, вот охоту…

Об охоте и вёл разговор Брежнев, когда Шелепин помахал мне рукой «мол, подойди».

— Это Юрий Жаров, — представил меня Брежневу взлетевший ввысь комсомольский вожак, — Он зимой в хоккей играет, а летом — в футбол. А за девушками бегает постоянно. Даже за границей.

Брежнев, вспомнив, что был как-то на застолье со мной, довольно крякнул и налил мне в рюмку коньяк. Шелепин же продолжил о наболевшем:

— На тебя, Жаров, только ленивый не пишет. Как ты из сборной ещё не вылетел? Нужно как-то скрывать свои порочные отношения.

Я только виновато вздохнул, надеясь, что на этом выволочка и закончится.

— А вот маршал Жуков в начале войны тоже приказывал убрать из штабов всех женщин, — втягивается в разговор будущий генсек Брежнев, — Только вот при обороне Москвы сам влюбился в медсестру, с которой прошёл всю войну и которую недавно забрал с собой на Урал вместо законной жены.

Я вспомнил, что в войну и у самого Брежнева была походно-полевая жена, с которой он драматически расстался из-за «телеги» законной супруги на имя Сталина.

— А Жукова то назад возвращают, — похвастался информацией Шелепин, — Никита Сергеевич планирует его министром Обороны вместо Булганина.

Вот оно что, Михалыч? Понятно… А то у Булганина в руках были и правительство, и армия. Теперь только правительство. Надолго ли?

Брежнев же не захотел продолжать разговор про работу и вновь затянул про любимое хобби:

— Настоящие охотники не курят перед охотой. Зверь он же за сто метров учует и дёрнет… А курильщики на охоте это просто дилетанты — чисто водки попить на морозе… А ты, Жаров, говорят в автомобилях разбираешься? Что вот мне посоветуешь? Немецкую ЕМВ или новую «Волгу»?

— Гэдээровская машина получше будет, — отвечаю я, — но Вам, как одному из руководителей государства не пристало ездить на иномарке… то есть на иностранном автомобиле. Вы должны пропагандировать всё наше, советское. Тем более Вам в правительственном гараже так «Волгу» переберут, что не хуже немецкой будет.

Тем более что её с «немки» здесь и скопировали…

Когда Шелепин начал разговор про визит Аденауэра в Москву для разработки экономического договора «нефть-трубы», то я понял, что пора закругляться с общением с элитой. Да и вообще — пора в гостиницу.

Иду с Колобком на переговорный пункт. Мы ещё утром заказали переговоры в Горький. Ему нужно с женой поговорить, а мне договориться с артельными конструкторами, чтобы забрали завтра у меня на вокзале пишущую машинку «Оливетти Литера 22». Я помнил, что похожие конструкции находились на столах многих секретарш до самого развала Союза.

Артельные конструкторы её разберут и сделают советскую копию. Десятки тысяч советских машинисток потом им скажут огромное спасибо.

Колобок, ожидая вызова в кабинку, очередной раз перечитывает свой стишок для Аделаиды:

— Если б был у меня талант, я б с тебя написал портрет. Я такой бы создал шедевр, что прекрасней на свете нет. Если б был у меня талант, я создал бы богини скульптуру. И любовью своей передал твою душу, характер, натуру. Не беда, что таланта нет. Ведь не каждому гением быть. Мне достаточно в жизни того, чтоб тебя всем сердцем любить!

Вот жеж Пушкин недоделанный! И ведь не покритикуешь — обидится. Ну, и ладно, пусть графоманит.

Киваю Васечке, как бы оценивая его поэтическое мастерство. В это время из-за стекла объявляют:

— Абонент в Кутаиси не отвечает. Подойдите к окну заказов. Горький, Колобков, вторая кабина, пять минут.

Это Васечке, а мне придётся ещё подождать.

27 мая 1952 года. Горький.

Встреча в Горьком была бурной. На вокзал приехало всё горьковское начальство. Наши дублёры и работники клуба подготовили торжественную встречу на базе. Приехавший за нами Лёха Кореляков рассказал, что его любимая Таня Зайцева наконец-то согласилась выйти за него. Так, же по его словам, кладовщица Фрося пообтесалась и стала популярной девушкой. Наблюдатели тут же подбрасывают мне анимешное изображение…

За несколько месяцев тусовки с Зайцевой «Чебурашка» Фрося из забитой простушки превратилась в стильную красивую девушку за которой теперь толпами ходили кавалеры… Сестра Васечки словно попала в тусовочный мир Зазеркалья… https://youtu.be/74_3c_5SVBM

Уже на базе узнаю, что Фрося заимела кавалера и отвергла предложение Татушина сходить на танцы, а ведь он ей даже модный журнал из-за границы привёз. Но, как говориться клин клином вышибают…

Наглый Боря пошёл приглашать на танцы Юлию Викторовну. Но, спортивная психологиня не поддалась чарам речистого юного Казановы…

И всё же Татушин сумел вытащить меня на танцы. Познакомиться с девушками удалось только в конце вечера. Это шустрый Боря заметил поздний приход новеньких на танцплощадку без мужского сопровождения. Посидели с подругами в сквере. Мы за кустами (по скверу ходили милицейский и военный патрули) распили на четверых бутылку купленного портвейна под закусь из пирожков. Одна из девушек оказалась слаба на алкоголь и вскоре вырубилась у Татушина на плече. Мечты Бори о быстром перепихоне с ней накрылись медным тазом. Тащим еле переставляющее ноги тело в направлении их барака. Вторая, более стойкая подруга, указывает дорогу и подобострастно смотрит на меня, типа говоря: «Ну, я то трезвая. Не теряйся, парень!».

«Трезвая» периодически трясла подругу и просила её очнуться, но ничего не выходило. У самого барака перепившееся тело затрясло. Татушин, как опытный козёл, отпрыгнул в сторону, а я — баклан, остался держать девушку и она блеванула мне аккурат на плечо пиджака. Трезвая заплакала, поняв, что её мечты о приятном вечере провалились в преисподнюю… Татушин изъявил желание утешить трезвую, но, та помотав головой, поковыляла в барак за облегчившейся на меня подругой…