Александр Александров – Военные приключения. Выпуск 2 (страница 51)

— Противного случая не может быть! — оборвал Петра Огульский. — Я абсолютно уверен и в Яремчуке! Вы ведь его имели в виду?

— Да. И я рад, что вы исключаете его предательство.

— Прошло уже много дней…

— Логично. Если Яремчук и другие ваши люди не выдали нас, то кто же мог еще? Таких просто нет. Поэтому чекисты и не смогли пока выйти на базу.

— Надеюсь, и не выйдут. Просто не успеют…

Петр добился своего: заместитель остался на месте. А о том, что пограничники сеяли уже посты бандитов и на ближних подступах к базе, Огульский и не думал, и не гадал — он этого и представить себе не мог…

К семи часам утра наши подразделения замкнули кольцо окружения и отрезали банду от внешнего мира, лишив ее главаря всякой возможности знать, что делается вокруг.

Еще не рассвело, а у нас все было готово к атаке. Но атаку не начинали, ждали рассвета. В темноте, конечно, застать противника врасплох легче, если хорошо знаешь его позиции и засечены его огневые точки. А если нет, тогда из доброго помощника темнота грозится стать злой и коварной обманщицей. Сдвинутые сроки операции не позволили провести нашим глубокую разведку, а без нее, вслепую атаковать укрепленный район было рискованно, чревато большими людскими потерями. Не получили наши нужной информации и от Петра Ищенко, да он и не мог ее дать, поскольку дальше основного бункера и пятачка вокруг него подозрительный Огульский своего «высокого гостя» не пускал. Таким уж он был, главарь банды: в чем-то скоро, сразу поддался Петру, а где-то не доверял, гнул свою линию, относился к нему, как к чужому…

Не менее важным было и другое соображение, чисто психологического порядка. Наше командование, учитывая все «за» и «против», надеялось все-таки и на бескровный исход операции, на добровольную сдачу бандитов. Но для этого с нашей стороны требовался впечатляющий тактический ход, который должен был показать, внушить противнику всю бессмысленность сопротивления. Решили так: с рассветом, соблюдая необходимые меры предосторожности, демаскировать свои силы, обнажить сжатые вокруг базы клещи, дав таким образом банде понять, что никаких шансов на прорыв у нее нет…

Петр Ищенко не мог знать точно планов нашего командования, он мог только о них догадываться. И все же опыт и интуиция в этот решающий момент не подвели его, сработали в нужном направлении. Не сбрасывая со счетов подавляющую волю и разум бандитов силу влияния Огульского, он вместе с тем уже успел заметить среди них брожение, плохо скрытую и потому легко обнаруживаемую нервозность, неуверенность в успехе задуманной их главарем акции. Но, что самое главное, многие из них потеряли веру в справедливость творимых ими дел, потому что видели, с каким осуждением относится к ним местное население, с каким упорством оно защищает и отстаивает тот образ жизни, против которого их заставляют бороться. Против кого борьба и зачем, в чем ее смысл? — этот вопрос рано или поздно вставал перед каждым бандитом во весь рост. А ответа на него люди Огульского не получали, да и не могли получить. Не станет же их главарь убеждать в том, что они сражаются за что-то свое, за какое-то отнятое у них Советами богатство. Своего, тем более богатства, у них никогда не было. Всем владели огульские, которые никогда с ними, бедняками, ничем не делились и не поделятся, а вот работать на себя, батрачить за жалкие гроши наверняка заставят. Так за что же они воюют, за чью долю?..

За свое короткое пребывание в банде Петр не раз слышал подобные разговоры. Говорили бандиты с опаской, с оглядкой на двери, но, видно, не могли уже молчать, наболело. И по земле руки соскучились, и семьи, у кого они есть, ждут. И жить хочется. Не хочется умирать за чужое благополучие… Огульский знал о таких настроениях в банде и самых «опасных смутьянов» ликвидировал. Но с каждым днем, с каждой неудавшейся операцией «смутьянов» становилось все больше, а всех ведь не расстреляешь. Чтобы покрепче привязать к себе бандитов, он запугивал их Советской властью, суровостью ее законов, внушал им чувство страха и обреченности. Конечно, боязнь перед справедливым возмездием, расплатой за совершенные преступления жила в каждом бандите, часть из них осталась верна Огульскому до конца. Но то была малая часть. Большинство надеялось на снисхождение. Бандиты бывали в селах, знали, что делается вокруг, слышали от сельчан о судьбе тех, кто, как и они, запятнал себя кровью невинных людей, но добровольно сложил оружие. Советская власть наказала их, но судила справедливым судом, который принял во внимание явку с повинной…

У Петра уже не было времени на агитацию. В сложившейся ситуации ему оставалось только одно — в нужный момент изолировать Огульского, не дать ему возможности как-то влиять на банду, то есть любыми средствами лишить его власти. «Значит, — решил Петр, — мне нельзя выпускать главаря из бункера. И я не выпущу его, чего бы это мне ни стоило…»

…Ах, как медленно наступал рассвет! И как он был красив в зимнем лесу!..

Глядя на проступившие из ночи деревья с лохматыми, похожими на большие крылья птицы ветвями, на медленно плывшие в посветлевшем небе снежные облака, на мирную поляну впереди, по которой важно прохаживалось несколько ворон, Тамаров на мгновение даже забыл, зачем он здесь; отключился и с жадностью ловил этот удивительный, почти первозданный лик окружавшей его природы. И, зачарованный этой красотой, невольно вздрогнул, когда рядом с ним кто-то щелкнул затвором. А потом раздалась команда, и он, и все, кто был от него справа и слева, перебежками, от дерева к дереву, устремились вперед и только на самой опушке леса, перед поляной, вспугнув осторожных ворон, залегли….

Но наши цепи напугали не только ворон. Неожиданное их появление возле базы, причем со всех сторон, произвело на дежуривших в этот ранний час бандитов ошеломляющее впечатление. Лес, еще недавно мертвый, молчавший, вдруг на их глазах ожил, зашевелился, ощетинился и, казалось, пошел на них! Растерянность и оцепенение сменились паникой. Огневые точки безмолвствовали, потому что у пулеметов и минометов не было людей — за ними надо было еще бежать. Но побежали не за ними, а к Огульскому — он один может решить, что делать, хотя ясно и без него, что отступать некуда…

Огульский и его заместитель находились в заднем отсеке бункера, а Петр, перекрывая им путь к выходу, — в среднем; выйти из бункера он не мог, его без разрешения главаря не выпустила бы внутренняя охрана, да он и не стремился к этому. «В любом случае, как бы ни сложилась ситуация, — а она, Петр чувствовал, близка к развязке, — судьбу Огульского надо было решать здесь». О своей судьбе он старался не думать, давно знал, на что шел. В сущности, вся его сознательная жизнь никогда не принадлежала ему самому. И в годы войны, и когда стал чекистом. Он не жалел об этом. Честно выполнял свой долг. Без громких слов о любви к Родине. Он был сыном ее. С мальчишеских лет она заменила ему мать, выходила и воспитала. И потому не было для него большего счастья, чем служить ей верой и правдой, а в редкие минуты досуга любоваться ее неувядающей красотой…

Когда в бункер буквально влетел запыхавшийся, с испуганным лицом бандит, Петр пропустил его в задний отсек, потом достал из-под топчана припрятанный автомат и стал ждать. Он не слышал, о чем докладывал бандит, но раздавшийся вскоре крик взбешенного главаря услышали, наверное, все в бункере.

— Измена! — орал Огульский. — Где агент?!

Медлить было нельзя. Надо было опередить внутреннюю охрану, не дать ей опомниться, напасть на него с тыла. Двери отсеков закрывались изнутри, но сейчас та, за которой был Огульский, осталась незапертой. Петр с силой оттолкнул ее от себя ногой, и первое, что он успел разглядеть в густом табачном дыму, было разъяренное лицо главаря, вцепившегося руками в край стола. Прошил его очередью, а потом направил дуло автомата на двух других. Они в страхе пятились к стене, словно позабыв, что вооружены, потеряв от неожиданности, от внезапности происходящего всякую способность к сопротивлению. В иной обстановке Петр бы не колебался, покончил и с ними, но сейчас он принял другое решение. Оно пришло к нему мгновенно и так все мгновенно утвердилось в сознании.

— Оружие на стол!.. Теперь опять к стене!..

Они молча выполнили приказ, и тогда Петр быстро, не сводя с них глаз, держа обоих под прицелом, закрыл дверь на задвижку. Мера была своевременная, потому что всполошившаяся, потревоженная выстрелами охрана уже бежала к отсеку.

— У вас сложное положение, — сказал заместитель.

— У вас тоже, — отпарировал Петр. — Я ведь могу им сказать, что это вы убили Огульского…

— Они вам не поверят.

— Поверят! Они сейчас всему поверят, даже тому, что это именно вы их предали… Но не будем пререкаться. Сейчас они начнут ломиться в дверь. Прикажите им уйти в первый отсек и ждать там вас. Из бункера пусть никто не выходит. Если спросят об Огульском, скажите, что он застрелился…

В дверь уже колотили. Кричали: «Где Огульский?! Пусть пан скажет, что делать?!»

После разговора с заместителем среди бандитов возник короткий спор, а потом все стихло. Ушли ли они в отсек, остались ли в бункере этого Петр не знал, он мог только на это надеяться. В охране Огульского состояли отпетые головорезы, которым уже нечего было терять. Покинув бункер, они могли принудить банду к сопротивлению, заставить ее дать нашим последний бой. Поэтому Петр и делал ставку на заместителя.