Александр Александров – Туристы (страница 3)

Я к нему в один прыжок подлетел. Кричу: Колян! Колян, да что с тобой?! Никак сердце?! Гляжу: в обмороке Колян: глаза закатились, только бормочет под нос: "...там! Там!.. Не хочу... Уберите... Не хочу..." Перевернул я Коляна на бок, расстегнул на нем рубашку и уже хотел бежать до машины за аптечкой - думаю, хоть корвалолу ему накапаю - как чувствую... Чувствую: смотрит на меня кто-то.

Ох и жуткое чувство, Серый! Ох и жуткое! Будто дуло кто к затылку приставил. И что-то точно кричит во мне: не смотри! Не оборачивайся!!

Повернул я голову - только позвонки хрустнули как петли дверные - и увидел я... Ничего я не увидел, Серый, только мелькнула за окном какая-то тень, вроде как птица пролетела. А потом услышал я звук - что-то от окна уходило.

Что-то здоровенное, Серый! Аж пол под ногами вздрагивал! И звук... ох, ну и звук же был! Как будто тащат по гравию здоровенную скользкую жабу с несварением желудка: бурчало оно, плюхало, шуршало... Тьфу-тьфу, чтоб тебя... Потом что-то заскрежетало, как жестянка по камням - и тишина.

Ну, думаю, приплыли. Пощупал Коляну пульс - нет, вроде, не сердце, просто обморок. Ленка-то у меня врач; я в этих делах кое-что соображаю. Но все равно приятного мало. Достал я из кобуры свой "Макаров" и во двор.

Добежал до окна - никого. Только под окном на земле пятно какое-то черное, точно смолу разлили и смрад такой, что аж глаза заслезились. Никогда я такой вонищи не нюхал; даже сравнить не с чем. Думаю, и наблевал бы прямо там, если б в желудке было что-нибудь, кроме лимонада. Гляжу - от окна к забору тянется эдакая мокрая дорожка, даже не мокрая а какая-то осклизлая, как будто улитка проползла. Только была эта улитка, должно быть, размером с трактор, потому как кусок забора снесла начисто. Подошел я к тому месту где забор упал: вокруг куски бетона валяются а из них арматура торчит и, вроде как, дымится, словно кислотой облитая.

Тут слышу: свист и хлопок. Знаешь, как петарды эти, что сперва взлетают? Вот, примерно, так. А потом что-то свернуло в небе - и опять тишина. Верчусь я как волчок, по сторонам зыркаю, и думаю: да что ж это такое творится, в самом деле?! И тут вижу: прямо над кладбищем, что рядом на холме, какой-то... какие-то... Даже не знаю, как и сказать... Что-то вроде огоньков. Как, знаешь, отсвет от катафота в жарком воздухе, когда он над дорогой колышется. Но не успел я толком разглядеть, что там - а, между нами говоря, и хорошо, что не успел - слышу: орет Колян. Вопит не своим голосом.

Серый, никогда я не слышал, чтобы человек так кричал. Никогда, понимаешь? А я уж наслышался всякого, сам знаешь. Орал Колян так, точно тащат его в пекло, по кусочкам тащат, слышишь, Серый?!. Нет, не успокоюсь, и не проси даже... Да, спасибо, будь здоров... Фу-у-х, теплая, зараза... Дай закурю...

Как я до дома добежал даже не помню. Через окно внутрь заскочил; руки порезал об осколки стекла, что в раме торчали и не заметил даже. Да только не было там уже Коляна. Не было. А на его месте, где он до этого в обмороке лежал...

Ничего я не увидел, ясно?! Ни-че-го! Так, может быть, одним глазком... Не запомнил я ничего, ясно тебе, Серый? И слава Богу, что не запомнил. Так, темноту какую-то увидел и тут же вылетел обратно в окно, словно меня пружиной выбросило. Сердце колотилось, что чуть не разорвалось. Поднялся я с карачек и пошел на негнущихся ногах к забору, туда где велосипеды стояли...

Потом помню: стаю у остановки, курю. Руки трясутся, вся рубашка в пепле, пот глаза заливает. Но, вроде, оклемался маленько. Только вижу, Серый - вечереет. Вот те крест! Только что день был, да и на ходиках моих командирских половина второго, а только гляжу - солнце садится. Закат. И солнце, Серый, солнце... Огромное, красное, дурное солнце, точно и не наше вовсе. Цвета все стерлись, только красный и черный, как в печи, духота, холод, бумагой паленой воняет... Да, знаю, путаюсь, заговариваюсь, а куда деваться - слов не хватает...

Все вокруг поменялось, Серый, все вообще... Нет, деревенька, вроде, та же самая, а вот все остальное... Небо какое-то плоское, тени черные, как мазута, предметы вот... Стоит, понимаешь, дом в конце улицы, а я его вижу, как будто он у меня перед носом. Со всех сторон сразу вижу, Серый! Точно его по бумаге раскатали, навроде этих поделок из журнала "склей самолетик". Не понять даже, где верх, а где низ - все перепуталось.

...Ох и дал же я деру, Серый! Ох и дал! Стыдно мне, Серый, стыдно! Если по уму, по-товарищески, то надо было мне назад возвращаться, Коляна искать, но такое мне даже в голову тогда не пришло. Бежал я оттуда, так как никогда не бегал. Даже не помню, толком, ничего: какие-то кусты, вода под ногами хлюпает, а я ломлюсь через них как бешенный лось; рядом что-то чавкает, шуршит... Может, конечно, и нервы.

Бежал я долго, пока сил хватало. Да только сам знаешь, какой из меня спортсмен. Подкосились ноги и сел я на землю. Сижу, хватаю воздух, а сам думаю: да где же я? Осмотрелся - батюшки! - кладбище. Оградки покосившиеся, кресты, памятники поваленные... Да это ж то самое кладбище, что я на холме видел! Что же это получается: бежал я бежал, а пробежал всего-то метров пятьдесят? Быть того не может!

Поднимаюсь я на ноги и вижу: солнце садится. Здоровенное, в половину горизонта. А метрах в ста от меня столб фонарный. Вокруг столба кольцо огненное - костер. И стоят возле костра двое - со спины и не поймешь кто такие есть. Я на цыпочках, осторожненько, вдоль оградки да к аллейке; сейчас, думаю, как дам деру. Уж очень эта парочка мне не понравилась. Ага, сейчас. Вижу - поворачиваются. Я как задал стрекача, как тут все вокруг рябью заволокло. Дернулся мир, точно картинка на экране, и оказался я всего-то в десятке шагов от этих двоих... Да откуда ж я знаю как?! Вот так вот: раз! И я уже там, а как да что - за этим не ко мне.

Стою я, значит, трясусь, как осиновый лист. Справа - обрыв да могилки, слева - памятник воинам Великой Отечественной: плита с фамилиями и звезда с Вечным Огнем... Ну, сам знаешь, какие у нас в селах "вечные огни": кусок красного стекла - типа, горит там чего. А прямо передо мной двое пацанов лет двадцати. Одного я сразу узнал - видел на фотографии. Что? Кивалов-младший, говоришь? Так-то оно так, да только не он это был. Лицо его, шмотки его, а не он... Ну что ты - как да как! Каком кверху! Мертвое лицо, во как. И светились они оба изнутри что твои гнилушки в стром пне, а вместо глаз - чернота. Полная чернь, и еще текло из них что-то на нефть похожее... Не хочу вспоминать.

Смотрю: улыбаются, твари. И ко мне идут, не спеша так. Даже не идут, а плывут, как шаровые молнии над проводами. Такой меня страх взял - ни до этого ни после ничего подобного не испытывал, а как еще раз случится -помру на месте, верно говорю. Понял я что конец мой пришел, и даже не конец, а такое, о чем человеку и помыслить нельзя. И вот тогда... Тогда, Серый, вдруг понял я, что делать. Даже не то, чтобы понял, а какой-то инстинкт дремучий меня спас: развернулся я и сиганул прямо в центр красной звезды, что над могилами солдатскими была. Она хорошо сохранилась, звезда эта - красный гранит.

Эти двое замерли на месте, а рожи у них перекривились, будто каждый по лимону зеленому сожрал. Остановились шагах в пяти. Сынок Кивалова мне улыбнулся так сальненько и говорит: ну, спрятались вы, Вячеслав Владимирович, а дальше что? Так и будете сидеть в старом знаке - он так и сказал "старый знак" - пока не надоест? Я-то им ничего не ответил, но для себя понял: буду. Буду сидеть, пока не помру и еще сверх того. Потому что выйти к этим ребяткам... Нет, Серый, давай еще по одной...

Вижу, расплескал, извиняй. Руки трясутся... Так, значит, Кивалов... или не Кивалов, а тварь эта, нахмурился и отошел на пару шагов, а вперед второй парень выступил. Он, кстати, чем-то на сыночка куровода похож был: высокий, белобрысый... И говорит мне спокойно так: ты, Владимирович, конечно, можешь сидеть там, пока не скопытишься, это, как говорится, твое гражданское право и никто тебе помешать не сможет, да только зачем? Вот представь: ну выберешься ты оттуда, а что дальше? Вернешься домой к жене своей опостылевшей, к работе, от которой тебя уже воротит, к мизерной пенсии, до которой еще надо умудриться дожить. Оно тебе надо? Вот честно? А выйдешь из знака, мы тебя у нас пропишем. На такую высоту поднимешься - не поверишь. Вижу, боишься. Только это от натуры твоей тварной, от естества человеческого, так что ж поделать, если в вас и спустя миллионы лет от макаки больше, чем от разумных существ. Мы в тебе обезьяну прихлопнем и станешь ты воистину существом разумным, да еще и бессмертным, к тому же. Друга мы тебе твоего вернем в целости и сохранности, он даже не вспомнит ничего. Отправим его домой скоростной доставкой. Вот и получится, что ты не только сам весь в шоколаде останешься, но и Коляна спасешь.

Он, скотина, знал куда бить; я сразу задумался. Я-то бездетный, а вот у Коляна трое, самому младшему два года. Тем более, что этот... эта... ну, существо, короче, меня, вроде как, убивать не собиралось. А с другой стороны: ведь и не проверишь его слова никак: соврет, тварюка, и глазом не моргнет. Я ему в этом ключе и ответил: складно, мол, ты лепишь, господин хороший, да только какие мои гарантии? Я ж даже не знаю, кто вы есть такие, вижу только, что нелюди. А нелюдям какая вера? Из какой вы дыры вылезли, чтоб мне тут лапшу по ушам развешивать?.. Да, так и говорю, а что? Мне страшно так было, что уже как бы и не страшно нифига - выдохлась нервная система совсем.