Александр Абрамов – Всадники ниоткуда. Трилогия (страница 71)

– До Начала?

– Конечно.

– И ты все помнишь? – спросила она с завистью. – Счастливый. Когда-нибудь и мы все вспомним: Фляш говорил, что память восстанавливается. Иногда подсказка, слово какое-нибудь – и ты вспоминаешь. Какая-то особая память.

– Ассоциативная, – сказал я.

– Вот-вот. Помнишь, ты сказал что-то, а я вдруг вспомнила, как называлась школа, где я училась в детстве. Лангедокская школа. Интересно, почему это – забыто, а вспоминается?

– Ячейки мозга, где записана информация о прошлом, у вас пусты, – постарался я объяснить как можно популярнее. Информация стерта. Но не совсем, не до конца – какие-то следы все-таки остаются. Тут и приходит на помощь ассоциативная память: она проявляет эти следы.

Мы замолчали оба, думая о своем.

– Знаешь, что бы я сделала на твоем месте? – вдруг спросила она.

– Я не телепат.

– А что такое телепат?

– Если я скажу, что я не энциклопедия, ты спросишь, что такое энциклопедия. Так что давай сначала: что бы ты сделала на моем месте?

– Дали бы мне автомат – тебе же дадут, – ну, повернулась бы и вместо цели – по экзаменаторам! Одной очередью.

– Спички, девочка, не тронь. Жжется, девочка, огонь, – перефразировал я Маршака по-французски. – В детстве меня за спички пороли.

– Автомат не спички.

– И тебя не выпорют, а повесят. И это еще не самое худшее.

– А что самое худшее?

– То, что одновременно с тобой повесят и меня, и Фляша, и всех твоих знакомых и соседей по дому, включая консьержку, за то, что не донесла о тебе вовремя.

– Консьержку не жалко.

– А других?

– Один из Запомнивших рассказывал, что в настоящем Сопротивлении, в том, что было до Начала, – сказала она, глядя сквозь меня, – врагов убивали, не считаясь с репрессиями.

Я подумал, что, если тут же не поправлю ее, потом уже будет поздно.

– Во-первых, считались. В подготовке любого покушения всегда учитывались и его целесообразность, и безопасность его участников, и число возможных жертв, и размах ответных репрессий. Во-вторых, нельзя механически сопоставлять события, обусловленные различными историческими ситуациями. То, что годилось вчера, непригодно сегодня, и наоборот.

– Мы все больны собачьей старостью, – вырвалось у Маго с таким несдержанным гневом, что дальнейший разговор уже не мог состояться.

Я поспешил уйти.

Кем могла быть Маго на Земле? Такой же приемщицей заказов в таком же заурядном фотографическом ателье? Едва ли. Девушки из парижского бытового обслуживания, как правило, стихов не пишут. Студенткой Сорбонны? Судя по ее семантическим интересам, возможно. Но откуда в ней такой ожесточенный, яростный фанатизм? Может быть, это гостья из сороковых годов, воссозданная по воспоминаниям какого-нибудь сопротивленца? А может быть, просто новая Раймонда Дьен? И где подсмотрели ее облака? В Сен-Дизье или в Париже, в ячейках памяти подвернувшегося экс-гестаповца, который эту Раймонду замучил? А какая судьба уготована ей здесь, в этом мире, только биологически повторяющем наш, но уже живущем по своему хотению и разумению? Нет, что-то мы с Фляшем в Маго недопоняли.

Размышления мои прервал Джемс, поджидавший меня под кронами Тюильрийского парка, вернее, его уменьшенной и урезанной копии.

– Сядь, – сказал он оглядываясь. Никого поблизости не было. – Есть разговор.

Оказывается, он тоже все знал о скачках.

– Зачем тебе эти скаковые рекорды? Дешевой известности захотелось? Колонки в «Суар» или фото на обложке «Экспресса»? Наш сотрудник – победитель в любительском гандикапе! Звезда «Олимпии» Тереза Клеман увенчивает его золотым галуном, содранным со штанов очередного любовника! А может быть, этот спектакль только повредит нашему делу?

Я понял, что он ничего не знал о задании Фляша. Не знал и о моем разговоре с Корсоном Бойлом. Значит, следовало выкручиваться и молчать: на орбите, вычерченной для меня Зерновым и Фляшем, спутников у меня не было.

– Хороша больно лошадь, – виновато признался я. – Видел ее как-то на съемке. Соблазнился. Не лошадь – вихрь!

– «Вихрь»! – передразнил Джемс. – Ты брось эти фокусы. Мне от тебя нужно другое.

Я полюбопытствовал:

– А что именно?

Он молча раскрыл свернутый трубочкой очередной номер «Экспресса». Какие-то страницы его слиплись. Джемс, воровски оглянувшись, осторожно разъединил их, и я увидел заложенный внутрь газетный листок небольшого формата на тоненькой, почти прозрачной бумаге, на которой обычно печатаются увесистые однотомники и карманные словари. Название листка «Либертэ», колонка курсива под заголовком «Доколе!» и шапка на оставшиеся четыре колонки: «Трупы на колючей проволоке», а под ней шрифтом поменьше: «Массовые расстрелы в Майн-сити» – без ненужных пояснений рассказали мне все о газете. У Сопротивления родился печатный орган, и Джемс, подхвативший эстафету отца на поприще журналистики, был одним из редакторов.

– Мне нужны сотрудники, – сказал он. – Я рассчитываю на тебя и на Мартина.

– Мартина не подпускай к агитации: у него опыт бульварной газеты. Держи на хронике, – посоветовал я.

– С Мартином у меня свой разговор. Я к тебе обращаюсь.

– Я не принадлежу себе. Джемс. Как и ты. У меня свое задание.

– Мне важно твое согласие. Кстати, и редакция, и типография у вас под ногами.

– Где?!

– В подвалах «Омона».

Мне показалось, что молния ударила в соседний каштан.

– Этьен знает?

– Конечно. Он же и предоставил помещение.

Я подумал о том, что безоговорочное доверие Джемса к Этьену могло приоткрыть наше инкогнито. А может быть, оно уже раскрыто?

– Я давно хотел спросить тебя: что знает о нас Этьен?

Джемс насторожился:

– А почему тебя это интересует?

– Потому что по условиям связи он ничего знать не должен.

– Он знает только то, что вы «дикие», вернувшиеся к городской жизни.

– Не больше?

– Ты с ума сошел! – вспылил Джемс. – Ты знаешь, кто такой Этьен?

– Не знаю.

– Так я тебе говорю, что он фигура. Любишь сравнивать с шахматами, как Борис? Так он ладья или слон, а не пешка. Он имеет право знать многое из того, что известно нам.

– По условиям конспирации твоя информация для меня недостаточна.

Джемс отчужденно отодвинулся. Простились мы сухо. Он еле дотронулся до моей руки холодными пальцами, процедив сквозь зубы:

– Я не столь педантичен, но спорить не буду.

Я старался скорее уйти: сказанное об Этьене отодвигало все заботы.

Вечером я наконец поймал Зернова.

– Ты все знаешь о «Либертэ», Борис?

– Читал первый номер. Кое-что хорошо, кое-что наивно.

– Я не о том. Ты знаешь, где они печатаются? В подвалах «Омона».

Зернов тихо свистнул.

– С ведома Этьена?