Александр Абрамов – Всадники ниоткуда. Трилогия (страница 60)

То был номер «Пари-миди», где Мартин был снят крупно на парижском аэродроме вместе с возвратившейся из США кинозвездой Линдой Танелли. Спускаясь по трапу с трансконтинентального воздушного лайнера, он вежливо поддерживает ее за локоть. Так и засняли их прибывшие для встречи кинозвезды репортеры. Мартин бережно хранил эту газету и хвастливо нам ее демонстрировал. А сейчас все ее шестнадцать страниц легли на стол Стила.

Трудно даже описать случившееся. Вероятно, такое же впечатление произвела бы на нас газета марсиан или венерианцев. С каким благоговейным удивлением Стилы ощупывали ее, рассматривали, перелистывали, даже не прочитывали – выкрикивали шапки и заголовки, рекламные анонсы и подписи под клише. Потом вернулись к снимку Мартина с Линдой. Не только и не столько Мартин заинтересовал их, хотя он и был живым подтверждением моей легенды, наглядным дополнением к ней, как снимок поверхности Луны к сообщению ТАСС о запуске «лунника». Нет, Стила заинтересовал самолет, снятый очень удачно, крупно, с размахом гигантских крыльев.

– Что это? – спросил он.

– Самолет.

Он подумал и понял.

– Значит, вы научились летать?

– Давно. Как и вы. Только вы забыли об этом.

Стал еще раз долго и внимательно разглядывал самолет на снимке.

– Металлическая птица, – задумчиво произнес он. – Просто и гениально. И мне что-то помнится, что-то помнится… – отрешенно прибавил он и замолчал.

– На такой вы и прилетели сюда? – спросил Джемс.

– Почти на такой, – сказал я, не поднимая глаз от стола. – Пожалуй, только поменьше. Сбились с курса в Северной Атлантике над океаном. Вынужденная посадка на воду, ну, и сами понимаете… не гидроплан. Не дотянули до берега каких-нибудь триста метров. А спаслись вплавь, случайно…

Я говорил с наигранным апломбом, стараясь втиснуть в «объяснение» как можно больше непонятных для них слов. Атлантика, океан, гидроплан – все это должно было ошеломлять своей загадочностью и удерживать от опасных для нас вопросов. Хорошо еще, что никто не спросил о судьбе экипажа и остальных пассажиров: мне становилось все труднее и труднее врать. Душевное состояние Стилов было живым укором моей «импровизации».

– Трудно будет, должно быть, добраться обратно, – с какой-то новой теплотой в голосе произнес наконец Стил.

– Трудно – не то слово.

– Боюсь вас огорчить.

– Понятно, – сказал Зернов.

Презирая себя, я сквозь зубы пояснил, что шансов на возвращение у нас действительно почти нет. Построить судно, способное пересечь океан при отсутствии средств и необходимого опыта, едва ли возможно. Пытаться это сделать на лодке или на плоту рискованно. Регулярные воздушные рейсы в этих местах не проходят, иначе бы жители Города видели самолеты. Но если даже – один шанс на миллион – такой самолет и появится, то где он сядет? Для посадки нужны специально подготовленные площадки. Допустим даже и такой случай: самолет все же сел где-нибудь в поле или на другой свободной площади с твердым грунтом, то как сюда доберутся участники перелета? И не сюда, конечно, а в Город. И как их примут там; не придется ли им помогать, вместо того чтобы рассчитывать на их помощь?

И тут внезапно открылось нам одно из «белых пятен» на карте Стила. За девять лет в Городе выросла активная подпольная оппозиция. Кому? Правительству невидимок? Отчасти, но не персонально отдающим приказы, а режиму вообще. Духу власти. Духу рабства и рабовладельчества. Обскурантизму. Подавлению человеческого достоинства. Я перечисляю здесь в нашем понимании наши вопросы и ответы Стилов, но, честно говоря, во время разговора мы мало что выяснили. «Я и раньше предполагал это, – сказал потом Зернов, – даже не сомневался. Смоделировав классовое общество, облака не смогли предотвратить классовую борьбу». Но бывший журналист Стил, не изучавший марксистско-ленинскую социологию, объяснял все иначе. Технический прогресс, последовавший за Началом, не породил безработицы, а, наоборот, создал широкий рынок труда.

– Сколько заводов и фабрик работало в Городе в дни Начала? – спросил я его.

Этого он не знал. Но знал другое: действовавшие заводы вскоре не смогли удовлетворить растущие потребности населения.

– Начался век изобретательства, – сказал Стил. – Изобретали все: от велоподставок до стеклянных ламп. Улицы и квартиры лишились света: энергии единственной электростанции хватало только для нужд промышленности. Открыли светильный газ и газовое освещение. Возникли свечные фабрики. Отсутствие телеграфа породило мощную организацию посыльных. Новорожденные конюшни требовали конюхов и кучеров. Предприимчивые люди ловили диких лошадей и создавали конные заводы. Как сыпь, по Городу расползались ремонтные мастерские. Чинилось все, от посуды до экипажей. Все требовало рабочих рук, и шахты пустели: горняки в поисках более легкого и лучше оплачиваемого труда бежали в Город. Вскоре обычный ранее шахтерский поселок Майн-сити превратился в лагерь принудительного труда. Сцены за колючей проволокой, подобные той, которую мы с Толькой наблюдали в горах, стали обычными. Полицейская регламентация усиливалась с каждым годом. Ни построить дом, ни открыть мастерскую, ни продать на базаре ненужный металлический лом стало невозможно без разрешения полиции. Даже прогулка за город, невинный пикник в лесу требовали специальной полицейской визы. Видимо, государство, напуганное движением «диких», явившимся первым откликом на стремление человека к свободе, боялось потери каждой пары рабочих рук. А число «диких» росло: отважные смельчаки один за другим уходили в лес, готовые защищать свою робинзонаду любыми средствами. У меня даже возник спор по этому поводу с Мартином. Он сравнивал «диких» с последователями Генри Торо, американского философа-утописта, я же решительно причислял их к руссоистам. Зернов нас помирил, объявив, что корни одни и те же: при отсутствии марксистской теоретической базы социальный протест может принять любые формы, характерные для мелкобуржуазного мышления, – от террористических актов до руссоистской утопии.

Оказалось, однако, что отсутствие теоретической базы было ошибочным допущением, и выяснилось это уже к вечеру, когда Стил, запершись у себя в комнате, тщательно изучил все шестнадцать страниц парижской газеты. После отца ее проштудировал Джемс, и за ужином оба учинили нам форменный допрос с пристрастием. Отвечали все понемногу, стараясь, так сказать, распределять вопросы по специальности. Мне пришлось объяснить, что такое продюсер, широкоформатный экран и розыгрыш футбольного Кубка кубков; Толька пополнил словарь хозяев терминами вроде «тайфун» и «цунами», Мартину достался рассказ о баллистических ракетах и полетах со сверхзвуковой скоростью, а Зернов с осведомленностью энциклопедического словаря удовлетворял любое проявление хозяйского любопытства. Оно было несколько различно у сына и отца: первого интересовали преимущественно спорт и техника, второго – политические и бытовые аспекты жизни.

– Что такое коммунизм? – вдруг спросил он.

Зернов коротко объяснил принципы и цели коммунистических партий.

– А где и когда он возник?

Зернов с той же убедительной краткостью рассказал о Ленине и Октябрьской революции в России.

– А что такое Сопротивление? – снова спросил Стил.

Зернов рассказал и о Сопротивлении во Франции. Что понял Стил, я не знаю, но что-то, во всяком случае, понял, потому что, переглянувшись с Джемсом, словно спрашивая его, говорить или не говорить, медленно, но решительно произнес:

– У нас тоже есть такая партия. Называет себя Сопротивлением. Я понял теперь почему. Люди, сохранившие память об этом, не согнули спины. Они не ушли в лес, как «дикие», они живут и работают в Городе. В подполье, конечно, – прибавил он.

И я про себя отметил, что Стилу знакомо это слово; во всяком случае, объяснений он не потребовал. Только спросил, как будто мимоходом, случайно:

– При встрече вы сказали, что не только ищете помощи, но и готовы помочь и нам, если возникнет такая необходимость. Что вы имели в виду?

– А вы считаете, что такая необходимость возникла? – вместо ответа спросил Зернов.

– Считаю, – сказал Стил.

Зернов не переглядывался с нами, спрашивая о нашем согласии; он ответил так же твердо и лаконично:

– Мы в вашем распоряжении.

– Хотите переехать в Город и присмотреться сначала?

– Безусловно.

– Документы и все остальное вам подготовят.

– Когда?

– Пока отдыхайте и набирайтесь сил. Люк останется дома, а мы с Джемсом вернемся через два-три дня. Пароль и явку получите.

Я понял, что возвращение наше на Землю откладывается на неопределенное время. Видимо, облака предусмотрели и это. Я приуныл, Дьячук тоже, даже Зернов – или мне это только казалось – стал чуточку более подтянутым, и только в серых глазах Мартина ничего не отражалось, кроме любопытства, – крепкий на душу был этот Мартин. Но заметил ли или не заметил нашего настроения Стил, не могу судить – мы почти тотчас же расстались и сидели у себя в мезонине на волчьих шкурах. Сидели и молчали. Даже не ностальгия, а просто боль, физическая боль сверлила сердце. Неужели мы не вернемся, совсем не вернемся? Для Земли, для родных, для любимых мы уже умерли. Растаяли в багровом тумане, как двойники. А кто знает об этом? Никто. Может быть, догадываются, может быть, надеются. Ирина, конечно: она же помнит «Омон». И знает, чем это может кончиться: шрам до сих пор пересекает мне горло. А вдруг мы совсем в другом времени, не параллельном, а перекрестном? Там, предположим, время движется по прямой, а здесь по спирали, ее пересекающей, и витки спирали завиваются так близко друг к другу, что точки пересечения лежат почти рядом. Мы пройдем несколько колец, а вернемся почти в ту же точку, проживем здесь недели, месяцы, годы, а вернемся почти в ту же минуту. Фантастика? А Сен-Дизье не фантастика? У такой чертовщины, как облака, все возможно.