Александр Абрамов – Всадники ниоткуда. Трилогия (страница 112)
– Кто знает? Может быть, встретятся твои внуки и мои правнуки. Здесь время течет иначе, чем на Земле.
– Что ж, прощай. Может быть, это и к лучшему. Чудеса должен творить сам человек, а не мучиться над их объяснениями.
– Все, что теоретически возможно, обязательно будет осуществлено на практике, как бы ни были велики технические трудности. Это Кларк. Вместе читали.
– Должно быть. И Уэллса тоже. У меня сейчас на душе так же горько, как у мистера Барнстепла перед возвращением его из Утопии.
– А помнишь, о чем его попросили? Положить цветок на дорогу, где проходил стык двух миров.
– Я положу ветку.
– Нет, книжки. У тебя есть на даче какие-нибудь справочники, учебники?
– Что-то, помнится, есть.
– Положи их стопочкой в центре стола. Мне они пригодятся, даже если вернется память. А если нет, я переведу их для моих соотечественников. Пусть просвещаются… – Голос его постепенно слабел, как будто он уходил по дороге. – Приготовься. Будет шок. Да не пугайся – коротенький. Секунда, две…
– Приготовьтесь. Возвращаемся, – повторил я вслух и провалился в бездонный черный колодец.
Глава 45
Снова на даче
Шок был действительно пустяковый. Я не почувствовал ни тошноты, ни головокружения, ни слабости. Просто открыл глаза навстречу свету. То был предсумеречный июньский свет, когда солнце еще не опустилось за горизонт и золотым шаром висело над рощицей.
Я сказал – рощицей, потому что галльский лес исчез. Мы сидели на той же дачной веранде, где ничто не изменилось с тех пор, как мы ее вынужденно покинули. Стояла все та же недопитая бутылка виски, привезенная Мартином из Бруклина сквозь рогатки таможенников, а на тарелках по-прежнему теснилась всякая всячина: недоеденные шпроты, консервированная курица и крутые яйца – все, что может извлечь из холодильника муж, временно оказавшийся на холостяцком положении.
Первым обратил на это внимание Толька Дьячук:
– Три месяца не были, а ничего не протухло.
– И не засохло.
– Даже хлеб свежий.
– Может, кто другой ужинал? – предположил Мартин. – Жена-то небось вернулась.
– Ирина! – позвал я.
Никто не откликнулся.
– А хлеб, между прочим, наш, – сказал наблюдательный Толька. – Ситнички. А вот это я надкусил. Определенно.
Мы переглянулись. Я вспомнил шутку дубля о том, что три месяца могут обернуться тремя часами. А если это была не шутка?
– Который час? – вдруг спросил Зернов.
Мы с Мартином почти одновременно откликнулись, взглянув на ручные часы:
– Четверть пятого.
– Ведь это их часы, – сказал Толька. – Девятичасовые.
Я оглянулся на тикавшие позади ходики. Они шли, как и до нашего исчезновения с веранды, и часовая стрелка на них ползла к девяти.
– Сколько показывали наши, когда мы очутились в лесу? Кто помнит? – снова спросил Зернов.
– Шесть, кажется.
– Значит, прошло всего три часа.
Все снова переглянулись: известное мне для них было новой тайной. А я вдруг вспомнил о просьбе моего аналога, последней прощальной просьбе его, и вопрос о времени утратил для меня интерес. Я молча вскочил и бросился в комнату к этажерке с книгами. Их было немного – случайно или намеренно захваченные при переезде сюда из московской квартиры. Кое-что было у Ирины: она вела здесь какой-то кружок. Я нашел учебник политэкономии, философский словарь, «Государство и революция» – драгоценность для каждого, если только Юрка сумеет перевести Ленина, однотомную энциклопедию – незаменимое пособие для возвращения памяти – и даже справочник кинолюбителя с подробными чертежами популярных съемочных и проекционных камер; может быть, Анохин-бис завоюет репутацию братьев Люмьер; в лаборатории Би-центра ему в два счета сконструируют и камеру, и проектор.
С такими мыслями я выложил стопочку захваченных с этажерки книг в центре стола, сопровождаемый недоуменными взглядами и без того недоумевающих спутников.
– Это зачем? – не выдержал Толька.
– Кто читал «Люди как боги» Уэллса? – вместо ответа спросил я.
Зернов читал.
– Помнишь цветок, который положил Барнстепл на стык двух миров? Вместо цветка я кладу книги.
– А ты уверен, что это стык?
Я объяснил.
– Дракула. Бонд. Фантомас. Чушь зеленая! – взъярился Толька. – Мы уже на Земле. Чудеса кончились. Вы лучше мне втолкуйте, как это три месяца превратились вдруг в три часа? Я что-то сомневаюсь, хотя хлеб я и сам надкусил. А он свежий, ничуточки не зачерствел.
– А вдруг это не ты надкусил. Пришли гости к Ирине и ушли гулять.
– Не приехала еще твоя Ирина. Это наш ужин. Ничего не понимаю, – вздохнул Толька.
Зернов что-то чертил на листке из блокнота.
– Твоя гипотеза, Юрка, кажется единственно верной, – сказал он. – Спиральное время. Смотри. – Он показал нам вычерченную спираль, похожую на пружину: витки ее почти касались друг друга. – А вот это наше пространство – время. – Он провел касательную к виткам спирали. – Геометрически это движущаяся точка, каждый виток спирали касается ее через определенный промежуток времени, допустим через час. А каждый оборот витка – месяц. Вот вам и вся арифметика: три часа – три месяца.
Я вспомнил свой разговор с дублем в континууме.
– По этой арифметике их десять лет – это наши пять суток. А у нас три года прошло. Не получается.
– Предположим иную спираль. Скажем, конусообразную. Чередование конусов. Основание одного переходит в основание другого, стыкующегося вершиной с третьим. И так далее без конца.
– Значит, крупные витки – это их годы, может быть, столетия, а у нас – часы. Мелкие витки – их часы, а у нас – минуты. На стыках вершин время течет одинаково. Так?
– Можно предположить и такую возможность.
– Только как же ты проведешь касательную?
Так сбить можно было первокурсника, но не Бориса Аркадьевича.
– А если касательная зигзагообразна, – мгновенно нашелся он, – или образует синусоиду? Можно допустить даже топологическую поверхность касания – мы видели такие допущения в архитектуре Би-центра…
– Снаружи я не разглядел, – вмешался Толька, – а внутри верно. Еще когда мы с Юркой топали по этим проходам, я подумал об их топологических свойствах.
– Вы еще «связок» не видели. Телепортация была выключена.
– А «призраки» лабораторий, вывернутые наизнанку, как носки после стирки. Уже тогда можно было допустить их «многосвязность»…
Они говорили по-русски, а Мартин заинтересовался:
– О чем они, Юри?
– Высшая математика. Вроде египетской клинописи. Не по нашим зубам, – отмахнулся я, но в разговор все же включился: – А сюда нас перебросили тоже по законам топологии? Может быть, объясните простому смертному этот транспортный вариант?
– Объясни кошке таблицу умножения, – хихикнул Толька Дьячук. – Ты же гуманитарий, Юрочка. Тебе нужна ветка сирени в космосе.
Зернов только посмотрел на него, и шансонье, кашлянув, мгновенно умолк.
– Топология, друзья, – Зернов перешел на английский специально для Мартина, – это область геометрии, рассматривающая свойства различных пространств в их взаимных сочетаниях. Это могут быть свойства и деформируемых геометрических фигур, вроде архитектуры Би-центра, и взаимно связанных космических пространств, если их рассматривать как геометрические фигуры. Рассуждая топологически, можно предположить, что от покинутой нами Земли-бис нас отделяют не парсеки, а только «связки», создающие своеобразную поверхность касания. Вероятно, такая поверхность включает весь земной шар с его биосферой, а уж точку на карте можно выбрать любую – твоей даче попросту повезло: она собрала всех нас.
– А как они узнали об этом? – хмыкнул Толька. – Опять телепатия? Через второго Анохина?
– А как они нашли нас в Париже? Как наблюдали за нами во время опытов? И как вообще они творили свои божеские дела, повергая в смущение всех служителей Господа Бога на земном шаре? Загадка, Толя, не для наших умишек. Кстати, чего хочет от нас этот человек у калитки?
Я спустился в сад и узнал почтальона. Он держал запечатанную телеграмму, но почему-то не отдавал ее. Великое изумление читалось на его лице.
– Десять минут назад проходил, смотрел, кричал – никого у вас не было. Обратно по той стороне шел. Остановился у акимовского забора, глянул к вам – опять никого. Ну, передал заказное, расписались. Минуты не прошло. А у вас на терраске полный парад. Ни машин, ни людей кругом не было. Со станции не время – поездов сейчас нет. Откуда же вы взялись? С неба, что ли?
– Съемку ведем, – мрачно придумал я: не рассказывать же ему обо всем. – Видишь, мундир на мне? А отсвет зеркал создает невидимость.