Александр А. Волков – Магдалина (страница 5)

– А парень-то, похоже, труп… – пробормотал он, опять включая передачу и большим пальцем вдавливая в панель эбонитовую кнопку прикуривателя.

– ГАИ проехало, может, успеют, остановят… – нерешительно предположил я.

– Да ты, Андрюха, не переживай, – продолжал он, прикурив сигарету от алой спиральки, – до смерти они его не забьют, им же с него теперь получать надо…

– Да-да, я понимаю…

– Конечно, покалечат слегка, но это так, для формы, для разрядки…

Мы свернули на Кировский мост и сквозь лиловые туманные конусы фонарного света неторопливо поползли вверх.

– А ведь я боюсь, – вдруг заговорил Валерий, – не кого-то конкретного, но чего-то вообще, в целом, понимаешь?..

– Нет, не понимаю, – насторожился я.

– Как бы тебе это объяснить… – он докурил сигарету, чуть приспустил стекло, выбросил окурок в щель и умолк, откинувшись на подголовник.

Я молчал, сосредоточенно разглядывая клиновидную перспективу уходящего вдаль проспекта.

Валерий свернул направо и опять заговорил, обращаясь как бы не ко мне, а к некоему невидимому, но постоянно преследующему его собеседнику. У каждого из нас есть такой двойник, чаще всего выступающий под видом старого приятеля, с которым вы не то, чтобы разорвали, но просто разошлись “по жизни”.

– Я ведь хочу только одного, – негромко и неторопливо стал рассуждать он, глядя на ерзающую по стеклу щетку “дворника”, – я хочу, чтобы она была счастлива, и я знаю, что это невозможно, что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда…

– Почему ты так решил? – вскинулся я, – внушил себе эту чушь, и долбишь, долбишь…

– Деньги, опять же… – сказал он, – ведь не хотел я лезть в эти дела, оно как-то само собой вышло, а теперь боюсь… Корреспондент сунулся – боюсь, в ресторане этот троглодит, потом эта разборка на дороге – очко-то не железное… А я знаю, как это начинается…

– Что… начинается?

– Мания преследования, – поморщился Валерий.

На это я уже ничего не сказал. Мы молча доехали до Валеркиного дома, загнали машину во двор и поставили ее прямо перед окнами их трехкомнатной квартиры. В одной из комнат шел ремонт: на асфальте у стены стояла старая оконная рама с заляпанными побелкой стеклами, а в щербатый проем на ее месте уже был вставлен тонированный оконный блок. Мы вошли в темную парадную, поднялись по трем неровным ступенькам, Валерий позвякал ключами и, отыскав нужный, с масляным шелестом воткнул его в замочную скважину.

На шум нашего прихода из кухни в прихожую вышла моя жена. Когда Валерий бывал занят какими-то серьезными делами, она приезжала к Марьяне, чтобы помогать ей ухаживать за умирающей свекровью, матерью Стаса. Тогда ее только что выписали из больницы после совершенно безнадежной и, что особенно скверно, бессмысленной операции, когда человека заботливо погружают в беспамятство, разрезают и некоторое время тупо смотрят, как выглядят восковые бляшки метастаз на бледных малокровных внутренностях. Потом хирург мрачно супит брови и, приняв от ассистента заранее приготовленные иглы, начинает стягивать скользкие края расползающейся брюшины. Скверная картина, я один раз, через приятеля-анестезиолога, напросился посмотреть – впечатлений хватило на всю оставшуюся жизнь. Но старуха этого не знала, ибо всплыв из туманного наркотического забытья, она увидела над собой лицо Валерия в окружении никелированных нимбов хирургических “юпитеров”. Валерий проникновенно смотрел ей в глаза и с ласковой усыпляющей монотонностью повторял, что операция прошла успешно, и что теперь она непременно поправится. И теперь для поддержания этой бессмысленной иллюзии, моя жена порой вечерами сидела у Марьяны, чтобы вколоть свекрови очередную дозу морфия. Морфий, конечно, вещь дефицитная, но в то время для Валерия таких проблем уже не существовало. Он торопился с отделкой этой квартиры, чтобы преобразовать ее в офис, а тем временем бригада финнов уже ломала стены и сдирала гнилые полы в расселенной пятикомнатной коммуналке через два квартала от этого будущего офиса. Меня несколько пугал этот размах, но и Валерия, как я понял, он тоже не очень радовал. Над головной фирмой сгущались кредитно-долговые тучи, и он боялся, что и его маленькую дочернюю фирмочку, предоставлявшую заказчикам скромные, информационно-аналитические и посреднические услуги, тоже втянет в этот криминальный водоворот. Приходилось срочно прятать деньги, переводя их на счета каких-то мифических фирм, поставлявших в город какое-то слишком быстро портящееся продовольствие, с этих счетов деньги уплывали дальше, а затем бесследно исчезали в дикорастущих банковских джунглях.

– Ага, хороши голубчики! – с каким-то злорадным торжеством сказала моя жена, потянув носом воздух в прихожей.

– Свет мой, Катерина Матвеевна! В первых строках моего письма спешу сообщить вам… – обстоятельно начал Валерий.

– Что, купил? – крикнула из кухни Марьяна.

– Купил, – коротко ответил Валерий, расстегивая верхнюю кнопку кожаной куртки и с треском раздергивая крупнозубую пластиковую молнию.

Мы разделись и прошли на большую кухню с низким потолком и двумя узкими запотевшими окнами. На газовой плите нас ждала дочерна закопченая и давно остывшая латка с тушеной курицей, а рядом с ней тускло поблескивала никелированная крышка медицинского стерилизатора. Марьяна сидела за круглым столом и, откинувшись на прямую спинку вплотную придвинутого к столешнице кресла, раскладывала пасьянс, заворачивая углы карт красивыми длинными пальцами. Темная лакированая палка с резиновой набойкой висела у нее за спиной, зацепившись за спинку кресла изогнутой костяной рукояткой.

– Семерка пик мешает, – сказала она, когда мы с Валерием вошли в кухню.

– Мелкие неприятности… – усмехнулся он, подходя к столу и небрежным жестом смешивая разложенные косым углом карты.

– Почему ты не позвонил? – спросила Марьяна, припадая щекой к его ладони.

– Не хотел лишний раз беспокоить, – сказал Валерий.

– Но ты же знаешь, что я волнуюсь, – сказала Марьяна, перебирая пальцами атласный карточный веер.

– Нечего за меня волноваться, – сказал Валерий, склоняясь над Марьяной и целуя ее в смуглый как у цыганки лоб. Смуглота досталась ей от греческих предков по отцовской линии вместе с фамилией Мавроиди, которую она так и не захотела сменить, несмотря на все уговоры покойного Стаса. Свекровь, приходя в сознание, порой смотрела на стоящую перед ней Марьяну так, словно упрекала ее в том, что, отказавшись сменить фамилию, она каким-то образом повлияла на трагическую исход короткой Стасовой жизни. Это была, конечно, полная дичь, потому что Стас погиб в горящем “люксе” на девятом этаже большой гостиницы вместе с двумя товарищами, и теперь их фамилии золотились на мраморных прожилках мемориальной доски, привинченной к красной кирпичной стене пожарной части. Об этих немых упреках рассказала мне жена, не один раз перехватывавшая эти жуткие, полные ненависти, взгляды умирающей старухи. Я, разумеется, передал все Валерию, на что тот, закусив губу, пробормотал, что человек, обеими ногами стоящий в могиле, редко испытывает чувство сусального умиления и всепрощающей любви по отношению к остающимся в живых. Я напомнил ему, что свекровь – человек верующий, что при переезде одних икон, как в окладах, так и без оных, набрался целый багажник такси, но на это мой аргумент Валерий только усмехнулся и сказал, что если бы Марьяна тогда взяла двойную фамилию – Гусарова-Мавроиди – то сейчас к ней пришлось бы, по геральдической логике, добавлять третью: Паламарчук-Гусарова-Мавроиди, – образовав нечто среднее между испанским титулом и списком членов Политбюро.

– Нечего за меня волноваться, – повторил он, тылом ладони поглаживая Марьяну по щеке, – мы с Андрюшей, ничего с нами не случится…

– Но Андрюша-то не за рулем, – сказала она, глядя на меня, стойко подпиравшего плечом косяк кухонной двери, – а ты?..

– Оставь, малыш, – сказал Валерий, – это все такие мелочи…

Потом он вышел в прихожую, сел за низкий плетеный столик в углу под зеркалом, положил перед собой раскрытый блокнот, перемотал кассету автоответчика и, включив его, стал прослушивать запись. Тут из-за двери дальней комнаты послышался протяжный стон. Валерий выключил запись, привстал, но моя жена успокоила его, крикнув из кухни, что сама сделает все, что надо. Я сидел на шаткой табуретке между кухней и прихожей и видел, как она включила газ под стерилизатором, а когда из-под его блестящей крышки заструился пар, сняла ее кухонным полотенцем и пинцетом достала из кипятка пятикубовый шприц. Я смотрел, как она доставала из коробки ампулу, как держала ее над газовой горелкой, прежде чем обломить хрупкий кончик, смотрел и чувствовал, как все мелочи этого вечера скрупулезнейшим образом отпечатываются в моей памяти. Я видел, как ее пальцы обнимают запотевший шприц, как, поедая штрихи отметок, ползет вверх по трубке свинцовый квадратик поршня, и как взлетает над кончиком иглы прозрачная рассыпчатая дуга лекарства. Я слышал, как сипло и отрывисто бормочет в углу автоответчик, и, не разбирая слов, чувствовал в его скрипучих механических интонациях что-то угрожающее. Порой Валерий щелчком тумблера прерывал его низкий ропот, прокручивал кассету назад, включал опять и, внимательно прослушав запись, делал какие-то отметки в своем блокноте. Я знал, что в его отсутствие Марьяна не берет трубку, и собеседнику приходится довольствоваться вежливым механическим приветствием сначала на русском:”К сожалению в настоящий момент мы не можем подойти к телефону…”, а потом на английском: ”We are not available…”, – сменявшемся тонким пронзительным зуммером.