Александер Смит – Талантливый господин Варг (страница 29)

– Да из-за вот этого его имиджа – круче только яйца, пьяница, бабник. Потому что он дает понять, что добивается своего во что бы то ни стало, любой ценой. Потому что строит из себя этакого плохого парня, а на самом деле он – самый добропорядочный швед, и страдает от ангста не меньше, чем все мы, а может, даже и больше, потому что писателям, как правило, достается двойная доза.

Ульф рассмеялся.

– Ты говоришь так, будто ты с ним лично знаком.

Клас повернулся – до этого он стоял к Ульфу спиной – и сказал:

– Так я и знаком. Он – мой двоюродный брат.

Ульф на секунду потерял дар речи.

– А-а, – только и смог выдавить он.

– Да.

– Так, значит, ты его хорошо знаешь.

– Да, неплохо. И знаешь, Ульф, Нильс – очень хороший человек. Я бы даже сказал, достойный. В самом буквальном смысле: он полон достоинств. И достоинства эти он воплощает в жизнь. На самом деле.

Ульф задумался. Он не был уверен, стоит ли задавать этот вопрос – и все же решился:

– А есть у него что-то… какая-нибудь ахиллесова пята? Хоть какая-то слабость?

Что-то же должно быть, подумал он. У каждого, подумал он, у каждого есть что-то подобное. Пускай даже, теперь он готов был это признать, пускай Нильс и был настолько хорошим человеком.

– Нет, – не задумываясь, ответил Клас. – И я говорю это с абсолютной уверенностью. Понимаешь, Ульф, я ведь был когда-то священником, как тебе известно, а при этой профессии поневоле начинаешь разбираться в людях. У тебя развивается нечто вроде шестого чувства, потому что ты постоянно сталкиваешься с теми или иными чертами человеческой личности. И в какой-то момент тебе достаточно просто увидеть человека – и тебе все про него понятно. То же самое у судей. У них тоже появляется со временем эта способность. И я могу тебе сказать, что Нильс – на сто процентов хороший человек. Эта маска, которую он натягивает на себя на публике, полная чепуха. Это все его рекламщики придумали, чтобы книги лучше продавались. Всего-навсего.

– Но если он – такое совершенство, то зачем ему идти у них на поводу?

Клас отложил тряпку, которой вытирал со стола.

– Я и сам часто об этом думал, – ответил он. – И даже как-то задал ему этот вопрос. Ответ меня удивил.

– И каким же он был?

– Ему деньги нужны.

Ульф улыбнулся.

– Так, значит, он все-таки простой смертный. Корыстолюбие ему не чуждо, как и любому из нас.

Клас покачал головой.

– Нет. Он отдает семьдесят пять процентов своих гонораров одной школе в Северной Индии. Тридцать два ребенка постоянно живут при школе и находятся на его иждивении. Они все из народа далит – самой низшей касты. И он им помогает. Еда. Учебники. Абсолютно все, – он немного помолчал. – Знаешь, здесь он тоже делает много хорошего. Этот фонд, который работает со скейтбордистами, – он его финансирует.

Ульф поднял бровь.

– Ты разве о них не слышал? – спросил Клас. – Они стараются увести подростков с улиц и ослабить их зависимость от скейтбординга. Исключительно бессмысленное увлечение. Отучает молодежь думать – у них в голове вообще ничего не остается. Так вот, этот фонд старается привлечь их в молодежные клубы – ну, и тому подобное. Занять их спортом. Футболом, кажется. И Нильс очень много для них делает.

Ульф задумался. Это будет мне хорошим уроком, решил он. Как легко сделать поспешные выводы – а потом оказывается, что ты был совершенно не прав. Но потом ему пришел на ум тот разговор с Торном из книжной лавки. Если Нильс не интересовался молодыми людьми, то, может, ему были по вкусу девушки?

Он снова взглянул на Класа.

– Скажи, Клас, а где ты обычно покупаешь книги? Ну, хотя бы того же Седерстрёма?

– А что? – недоуменно спросил Клас.

– Просто любопытно, – ответил Ульф. – Такая уж у меня работа – любопытствовать.

– Есть одно местечко, называется «Йенс Бокхандель».

Ульф кивнул.

– Торн?

– Да, мы с Торном знакомы.

Ульф решил говорить прямо.

– Мне этот тип несколько подозрителен.

Клас рассмеялся.

– Почему это? Подозревать тут абсолютно нечего. Он же ничего не делает. Сидит за прилавком целыми днями и пишет диссертацию по Набокову. Уже который год над ней работает.

Ульф выжидательно молчал.

– Он уже написал одну книгу, посвященную стилистике Набокова в «Лолите». Кажется, ее опубликовали в Америке. Ну, а теперь он занимается исследованиями для своей диссертации. На мой взгляд, пустая трата времени: все равно читать это никто не станет. Уж я-то точно – нет.

Ульф молчал. Он знал Класа как человека исключительно правдивого. Клас все еще считал себя в некоторой степени священником, пускай даже с него были сняты обеты целомудрия. Он бы не стал ничего придумывать – и даже приукрашивать. Так, значит, с этим покончено: Торн и Нильс не имели никаких общих интересов нелегального либо сомнительного характера.

– Ясно, – сказал, наконец, Ульф. А потом добавил: – Ты, наверное, им гордишься.

– Горжусь, – ответил Клас. – Бесконечно им горжусь, – внезапно встревожившись, он добавил: – Я так понимаю, что могу на тебя положиться в смысле конфиденциальности. Мне бы не хотелось, чтобы об этом разговоре стало известно. Плохо, если выплывет, что Нильс – вовсе не тот, за кого он себя выдает, – тут он глянул на Ульфа, стараясь понять, нуждается ли он в дальнейших пояснениях, и, решив, что это именно так, продолжил: – Понимаешь, это может сильно сказаться на его заработках, а значит, положит конец помощи детишкам-далитам. Все очень просто. Пресса, конечно, будет плясать у него на костях – когда им было дело до последствий.

– Могу себе представить, – сказал Ульф. Ему уже довелось сталкиваться с пренебрежительным отношением журналистов к огласке и ее последствиям. Было, конечно, немало репортеров, которые обращали внимание на подобные вещи, но для большинства имели значение только сенсации да заголовки на полстраницы. Клас был прав: обнажи Нильс свое истинное лицо, и разочарованные читатели отвернутся от него, а в результате пострадают дети… сколько же там было… тридцать два ребенка-далита. И скейтбордисты тоже.

Так что Ульфу оставалось только одно:

– Не беспокойся, Клас, даю тебе слово: с моей стороны утечек не будет.

– Спасибо, Ульф, – ответил Клас. – Знаешь, ты тоже – хороший человек.

Ульф отмахнулся от комплимента.

– Вовсе нет. Никакой я не хороший. И не очень-то расслабляйся: судя по выражению лица, ты чуть было не назвал меня «сын мой».

– Привычка – вторая натура, – ответил Клас. – Но от своих слов я отказываться не собираюсь.

Ульф отвел взгляд. Хороший человек всегда смутится, когда его назовут хорошим. Это и есть один из тестов на это качество. Ульф, конечно, об этом и не думал. А думал он о том, каким образом можно было бы освободить Нильса от гнета тревог и печалей, которые неизбежно приносит с собой шантаж. Внезапно – и довольно неожиданно – этот случай задел Ульфа за живое, стал его личным делом. Ему никогда не приходило в голову, что Нильс Седерстрём начнет нравиться ему как личность, но теперь он начал относиться к нему положительно – даже тепло. Нашим внутренним барьерам и приоритетам свойственно внезапно оказываться совсем в другом месте, чем там, где мы ожидали их найти.

Все это произошло в субботу утром. Вторую половину дня Ульф посвятил спорту – точнее, наблюдению за оным: он посмотрел по телевизору аж два матча, следовавшие один за другим. Играли в обоих случаях плохо, вяло и неубедительно, к тому же игра постоянно прерывалась вздорными препирательствами игроков с судьей. Подобные вещи всегда раздражали Ульфа, который был убежден, что рефери должен иметь право на арест. Поставить рядом с полем полицию, думал он, так, чтобы нарушителей немедленно хватали бы и уводили в кутузку, – и подобному поведению будет быстро положен конец. А пока все эти набалованные футболисты с раздутыми гонорарами продолжали, все больше наглея, играть на публику, ублажать свое эго, постоянно капризничать и затягивать игру безо всякой необходимости. А что до тех, кто делал это намеренно, из стратегических соображений симулируя травмы, то они бы живо это бросили, будь у судей возможность вести над ними отсчет, как у арбитра на боксе. И до десяти считать вовсе не обязательно, думал Ульф: этим притворщикам хватит и трех секунд.

Ближе к концу второго, не особенно интересного, футбольного матча – игра была между голландцами и итальянцами, дело явно шло к ничьей – Ульф вывел Мартина погулять.

– Плохой футбол, – сказал он Мартину, который бросил на него внимательный взгляд. Пес явно сумел прочесть по губам слово «плохой», а вот «футбол» не понял. Мартин опустил голову и поджал хвост, являя собой картину полного отчаяния.

– Прости, Мартин, – поспешно сказал Ульф. – Хороший. Хороший. – Он тщательно артикулировал каждый звук, и Мартин явно его понял, но вид у него все равно оставался несчастный.

Это, однако, прошло, стоило им оказаться на улице и встретить одного из приятелей Мартина – лохматого терьера, чьи хозяева снимали квартиру в том же доме. Они с Мартином неплохо ладили и теперь принялись гоняться друг за другом – несколько минут, пока игра не угасла сама собой. Ульф перекинулся парой слов с владельцем терьера, мягким, скромного вида человеком, которого, казалось, интересовала только одна тема: проблемы парковки в их районе.

Потом Ульф заглянул в супермаркет, где купил немного замороженной рыбы, упаковку картошки и брокколи. Приготовлю-ка я всю картошку сегодня, подумал он. Тогда часть останется на завтра, к обеду. А сегодня будет омлет, как обычно по воскресеньям. Вот и вся моя жизнь, подумал он. Вот это, и больше ничего. Но потом ему пришло в голову, что у всех остальных примерно то же самое. Анна сегодня повезет девочек на какое-нибудь соревнование по плаванию. А ее мужу – как она как-то рассказывала – нравилось говорить по радио с людьми из других стран: у него была своя любительская радиостанция. И зачем людям идти на такие сложности только для того, чтобы поговорить друг с другом, при том, что сказать им было особенно нечего, да и, кроме того, через интернет связаться гораздо проще? Конечно, людям необходимо общаться, чтобы не попасть в тюрьму собственного «я».