Алекса Хелл – Ама зона. Его мир (страница 5)

Тогда, возле палаты Бейры, Грегори сказал, что у нас с ним вышло недопонимание… вспомнив этот момент, меня повело именно в ту точку “недопонимания”.

Мое детство не настолько сильно отличалось от детства Бейры. С восьми лет Грегори начал вырезать из сына солдата, как мясник, работающий с сырым, податливым мясом.

- Наш враг силён, но всё же они просто обезьяны. Дикари. Они не знают тактики. Не знают дисциплины. Они знают лишь ярость, а она ломается о сталь. Ты станешь ею и позабудешь о боли, Саргон. Забудешь, что такое страх.

Он не врал. Мои тренеры не были людьми, они были монстрами в тактических жилетах, с глазами, выжженными годами войны, боли и количеством убийств. Они выбивали из меня слабость резиновыми дубинками, заставляли отрабатывать удары, бегать по раскаленному асфальту, ломали кости, выворачивали пальцы, заставляли проплывать километры в ледяной океанской воде, пока зубы не начинали стучать так, что можно было добыть искры для костра.

Я плакал. Много плакал, но не от обиды, а оттого, что тело не слушалось. Оттого, что боль была слишком всепоглощающей для моих лет и слишком тяжёлой для хрупких костей и психики. Каждый раз, когда отцу докладывали о моей слабости в виде слез, он приходил лично и проводил собственные уроки.

Грегори мучительно медленно доставал сигарету, затягивался, выпуская дым мне в лицо, а затем тушил тлеющий бычок о мою спину, пока его люди держали меня, словно не мальчика, а манекен.

Шипение. Боль. Запах паленой кожи, смешанный с собственным потом и страхом. Приказ, отданный шёпотом из-за спины.

- Терпи, - шептал мне, не убирая руки, пока уголь не прожигал верхний слой кожи. - Боль лучший учитель, а страх это слабость. Я вырежу его из тебя, пока не останется только закалённая сталь, готовая идти до конца ради цели. А твоя цель - победа над врагами и добыча Сердца ради спасения нашего острова.

В чëм-чëм, а в одном Линде стоит отдать должное. Она скинула с себя обязанность мучить дочь, перебросив её на других. Не руками родной матери, которая обязана была защищать, а не калечить, Бейре были нанесены раны. Мой же отец с удовольствием прикладывал руку к моему становлению, методично выжигая сантиметр за сантиметром кожи родного сына.

Однажды, за полгода до обнаружения туннелей, настал день, ставший не очередной трещиной, а пропастью между мной и отцом. В годовщину «гибели» моей матери, Грегори напился. Не просто выпил, а утонул в виски, паранойе и собственной неуверенности, которую он маскировал под гневом и жёстким взглядом.

Мне не повезло оказаться в коридоре прямо у него на пути. Он схватил меня за шиворот, затащил в старый ангар и отдал приказ своим бездушным рабам преподать мне ещё один урок.

- Дикое племя наверняка делает так с пленными, - бормотал он, осматривая полуголые стены мутными глазами, пока его сына, меня, тащили вглубь ангара. - Подвесь врага за шкуру, и тот сразу поймёт, что вся власть в руках тех, кто схватил его за живое, - пьяно усмехнулся, а затем и вовсе расхохотался и, споткнувшись, упал на пол, прямо в своём выглаженном костюме тройке.

Мне даже удалось усмехнуться от этой картины, прямо за миг до того, как я разразился криком. Острый, холодный металл, вошёл под кожу и, пробив её повторно, вырвался наружу. Я закричал, срывая горло даже не от боли, а больше от шока и ужаса, от очередной демонстрации того, кем был мой отец и на что был способен.

Следом, не дав мне даже отдышаться. Не дав закрыть рот и перестать орать, бугаи отца повторили свои действия. Кожа на лопатке лопнула и обняла второй крюк под новую порцию моего крика.

Цепи зазвенели, и я взлетел над полом. Вес моего тела рвал мышцы и кожу, позвоночник трещал по швам, а пульсация в висках норовила разорвать мне голову до того, как я должен был отключиться. Как же я этого хотел. Закрыть глаза и провалиться в пустоту, перестать чувствовать боль, одиночество, отсутствие тепла, любви, которой жаждал любой ребёнок, даже такой поломанный, как я. Хотел, но не получил. Сознание, как назло, держалось за действительность.

- У тебя нет ничего своего, Саргон. Тебе не за что держаться. Не борись со мной. Прими силу, преодолев слабость.

Голос отца приглушал мой собственный крик, но я слышал каждое слово.

«У меня ничего нет»

«Мне не за что держаться»

По спине лилась кровь, перед глазами плясали чёрные пятна, а горло уже кровоточило от крика, а он… отец просто стоял рядом и пил виски из горла бутылки, смотря на меня без жалости и особого интереса.

- Кричи. Кричи, чтобы запомнить, каким жалким ты можешь быть, но никогда впредь не будешь, так ведь, Саргон? - покачнувшись, он приподнял бровь и уставился на меня, махнув своим людям, чтобы оставили нас.

Тьма застилала глаза. Боль пульсировала, становясь единым организмом, пожирающим меня изнутри и выжигающим нервы и душу, но… Я и правда уже был достаточно натаскан на боль, благодаря отцу, и вместо потери сознания, я услышал щелчок в области груди, а затем тишину. Исчезло всё и все, кроме инстинкта выживания, и я замер. Затаился, словно зверь перед прыжком.

Когда Грегори подошёл ближе и наклонился, чтобы толкнуть моё тело и «покачать меня на качелях», я молча, будто в замедленной съёмке, поднял руки и, обхватив цепи, начал тянуть их вверх, вырывая из себя крюки. Кровь хлынула с удвоенной силой, моё тело сорвалось и рухнуло вниз. Я приземлился на колени, а не распластался, как говно, отчего довольно оскалился. Поднялся, пошатнулся, но устоял. Найдя взглядом Грегори, шагнул к нему и позволил животному реву вырваться из глубины души. Прямо оттуда, откуда мне махала погибающая часть моей детской души. Я схватил отца за его выглаженный пиджак с такой силой, что костяшки захрустели, а ткань начала трещать. Грегори выронил бутылку, и та с грохотом разбилась на сотни осколков. Вонь алкоголя, исходящая то ли от отца, толи от пола, заставила меня поморщиться от отвращения.

- Если ты ещё раз тронешь меня, - прохрипел сорванным от крика голосом. - Я убью тебя раньше, чем планировал. Медленно, мучительно, профессионально. Прямо как меня учили твои псы. Найди себе другую куклу, папа, - последнее слово, я выделил и затем усмехнулся, оттолкнув от себя перешедшего черту больного ублюдка.

Грегори отступил впервые в жизни на моей памяти. Он начал пятиться от меня, смотря распахнутыми глазами, но не только от страха, но и от осознания. До его пропитого мозга дошло, что между насилием и зверством есть черта, которая едва заметна, но всё же существует, и он её переступил.

Рухнув на задницу, Грегори начал извиняться, тараторя одно и то же «прости», но я не слушал. Моё еле стоящее в вертикальном положении тело развернулось и отправилось вон. Я ощущал, как оставляю за собой вереницу кровавых следов, но не позволял себе рухнуть где попало. Лишь добравшись до своей комнаты и заперев дверь, я рухнул на кровать и позволил сознанию уплыть.

Когда я очнулся, узнал, что проспал всего несколько дней, что удивило меня, так как, взглянув в зеркало, увидел чудо в виде ускоренной регенерации. Казалось, что с момента, как мне вырвало куски мяса с лопаток, прошло около недели. Забив болт на то, что остался жив, принял душ, собрал рюкзак и просто пошёл куда глаза глядят. Тренировки с псами отца я отменил себе сам, а значит, был полностью свободен.

Я бродил. Недели. Месяцы. Город казался клеткой без решёток, но я не бросил тренировки и не отказался от кресла Грегори, как и от своей мечты стереть его однажды в порошок. Я не предал свои амбиции и желание встать у руля города, я просто отрезал поводья. Продолжал тренироваться и ломать себя сам, но на своих условиях. Без отца. Без его сигарет. Без его крюков. Без его голоса в голове, шепчущего о слабости. Я перестал быть его куклой.

Грегори кружил рядом месяца два. Пытался извиниться, заманить. Льстил, угрожал, игнорировал мои отказы, присылал своих людей, оставлял сообщения. Безуспешно. Я стал непробиваемой, хоть ещё и не особо большой скалой, пока не пришёл день, когда скала сама осыпалась пылью ради неё.

Ради той, что сейчас была у меня на руках и дышала мне в шею. Ради той, что неизвестно, скажет ли когда-нибудь о своих чувствах ко мне.

Ладно… того, что она рядом уже много. Начнём с этого, а дальше будет видно. Я отдал себя обратно во власть Грегори не потому, что сломался, а потому что сделал выбор. Её жизнь в обмен на свою душу. На своё право дышать без его удушающей тени. Я вернулся в учебный зал, встал на колени и ждал указаний. Грегори улыбнулся мне. Он думал, что победил, не поняв того, что проиграл.

Я не стал его безвольной марионеткой. Я стал оружием, кошмаром, который научился ходить прямо, действовать по команде и убивать без звука и вопросов. Всё это время, в самой тёмной части моей души, где жила только боль, расчёт и пепел, оставшийся от ребенка, горел маленький, упрямый огонёк. Голубой. Как кусочек ясного неба в непроглядной тьме. Я часто смотрел на него, закрыв глаза или приходя в логово и любуясь им почти вживую через камеры, расставленные по острову Дикарки. Мы росли и ломались вместе с ней. Рука об руку глотая боль и слезы. Мы были рядом десять лет, но она и не догадывалась об этом.

Дикарка стала причиной и целью моей жизни. Моим светом, за который я держался, когда казалось, что его нет и быть не может. Когда пытал и убивал её сородичей или других врагов Грегори. Когда ложился спать и просыпался. Когда ел и пил, когда дышал. Всегда. Всегда её свет был со мной, а на груди сиял камень. Близнец того, что спрятала Дикарка от всего мира в своём тайнике.