Алекса Грей – То, что шепчет в чащобе (страница 2)

Камень, на который указал Женя, был не просто знакомым. На его поверхности проступал тот же странный узор, что и на некоторых деревьях – спираль, расходящаяся на три извилистые линии. Он казался свежим, будто его только что процарапали изнутри.

– Не неси чушь, – буркнул Стас, скидывая на землю свой непомерно тяжёлый рюкзак с таким грохотом, что все вздрогнули, а Лика слегка вскрикнула от неожиданности. Звук был грубым, чужим, оскорбляющим эту гробовую тишину. – Все сосны тут на одно лицо. Просто место глухое, и мы устали. Всем и так не по себе, не надо это усугублять.

– Но компас… – Женя потряс прибором в руке. Стрелка беспокойно дёргалась, замирала, снова бешено вращалась, упорно показывая на один и тот же массивный, поросший лишайником и какими-то странными фиолетовыми пятнами валун, лежащий неподалёку. – Он сходит с ума. Там железная руда, которой в этих гранитных краях быть не может! Физически не может! Магнитная аномалия какая-то…

– К чёрту компас и твои дурацкие аномалии! – вспылил Артём. Его роль лидера и заводилы трещала по швам, и это злило его гораздо больше, чем странности леса. Он с силой сжал в пальцах свою карту. Нервы были натянуты до предела, как струны. – Мы идём по азимуту, я чётко следовал карте! Озеро должно быть вот за этой грядой. Видишь тот проход между холмами? Вот туда и идём. И хватит паниковать, чёрт возьми, вы меня уже бесите!

Карта в его руках была слегка влажной на ощупь, будто её только что вынули из воды. Чернила на ней поплыли, и линии тропы теперь изгибались неестественно, складываясь в узор, похожий на тот, что был на камне.

Лика молчала. Она не смотрела ни на бешено вращающийся компас Жени, ни на смятую карту в руках Артёма. Её взгляд был прикован к глухой, непроглядной стене тёмно-зелёного мрака между стволами вековых елей. Ей казалось, что там что-то есть. Или кто-то. Не животное – его бы выдали движение, вспышка глаз, шорох. Не человек – от человека веет хоть каким-то теплом, электрическим полем жизни.

Это было нечто иное. Нечто, что наблюдало за ними. Не со злобой или любопытством, а с холодным, древним, вселенским равнодушием, с каким смотрят на муравьёв, бестолково бегающих по потрескавшейся коре. Что-то очень старое, бесконечно спокойное и оттого пугающее до костей. Она поймала себя на мысли, что уже несколько минут не моргает, боясь, что в долю секунды, пока её веки сомкнутся, это нечто сделает стремительный рывок вперёд из чащи.

Они нашли небольшую поляну, относительно свободную от валежника, и почти в полном молчании, избегая смотреть друг другу в глаза, принялись разбивать лагерь. Костёр разжечь удалось с огромным трудом. Сырые ветки чадили, отказывались давать пламя. Они лишь извивались угольно-чёрными, едкими змеями дыма, который вёл себя неестественно. Он не рассеивался, а стлался по земле густыми, тяжёлыми клубами, обвивая их ноги, словно пытаясь привязать к этому месту. И пах он не деревом, а палёной шерстью и старыми костями.

Пламя, когда оно наконец занялось, было каким-то тусклым, больным, почти бесцветным и отбрасывало не тёплые оранжевые блики, а синеватые, мерцающие, как болотные огоньки. Казалось, сама природа, сама плоть этого леса саботирует их жалкие попытки обогреться и отгородиться светом от надвигающегося мрака.

А темнота наступила мгновенно. Она не спускалась с неба, а поднималась от земли, из-под корней деревьев. Густая, бархатная, почти осязаемая, поглотившая всё вокруг без остатка. Обычно в лесу ночью есть хоть какой-то свет – прорези звёзд между ветвями, бледный лик луны, едва заметное свечение светлячков. Здесь же не было ничего. Лишь сплошной чёрный потолок, нависший в паре сантиметров ото лба, давящий на психику. Создавалось полное ощущение, что их заживо похоронили под слоем чёрного бархата.

Именно тогда друзья впервые услышали шёпот.

Это не был ветер. Ветер шумит в кронах, гудит, свистит в ушах. Это было что-то другое. Тихий, едва уловимый, будто доносящийся не снаружи, а из самой черепной коробки, навязчивый звук. Нельзя было разобрать слов. Лишь отдельные, обрывчатые слоги, похожие на шелест сухих листьев под чьей-то невидимой ногой или на то, как кто-то проводит длинными, иссохшими пальцами по шершавой коре. Снова и снова, один и тот же ритм.  Иногда он походил на тихий, влажный смешок прямо над ухом.

Иногда в этом шёпоте проскальзывали звуки, которые их мозг отчаянно пытался опознать: скрип кожи по камню, лёгкое позвякивание чего-то металлического, едва слышный присвист на выдохе. Звуки, которые почти складывались в нечто осмысленное, но тут же рассыпались, сводя с ума.

– Вы… вы слышите? – Лика тоже перешла на шёпот, в страхе вжимаясь в плечо Артёма. Её пальцы вцепились в его куртку с такой силой, что могли оставить следы. Её глаза были широко распахнуты, полные не детского страха, а первобытного, животного ужаса.

Все замерли, затаив дыхание. Чадивший костёр хрустнул, выбросив сноп жалких искр, и в этой звенящей тишине звук показался пушечным выстрелом. И сквозь него – тот самый шёпот. Теперь уже отчётливее, ближе. Тихий, монотонный, бессмысленный и оттого ещё более жуткий.

Искры от костра не погасли, упав на землю. Они продолжали тлеть тусклым, зловещим красным светом, выкладывая на земле на мгновение сложный, угловатый узор, прежде чем угаснуть.

– Ничего нет, – слишком быстро и громко, почти выкрикнул Стас, отводя взгляд в сторону непроглядной тьмы. Но по его внезапно побледневшему лицу и по тому, как нервно задёргался у него глаз, было ясно – он лжёт. Он тоже это слышал. Волоски на его руках вдруг встали дыбом и потянулись в сторону леса, словно тонкие железные опилки к магниту. Он с силой опустил руки, стараясь этого не замечать. Но ему было так же чертовски страшно.

– Это просто в ушах звенит от усталости, – проговорил Артём, и его голос прозвучал странно – без прежней уверенности, сдавленно и как будто против его воли. Он сам слышал эту фальшь, эту натянутую смелость, которая трещала по швам. Он пытался унять дрожь в собственных руках, сжимая и разжимая кулаки, но пальцы предательски не слушались, будто побывали на ледяном ветру. – Или кровь шумит. У всех бывает. Концентрация внимания падает, начинают слышаться всякие фантомные звуки…

Его собственный голос, вернувшись из темноты, звучал чужим – приглушённым, обезличенным, будто его прогнали через старый, сломанный фильтр.

Он говорил это, глядя не на друзей, а на костёр, как будто обращался к нему, а не к живым, до смерти напуганным людям. Слова повисли в тяжёлом, неподвижном воздухе, звуча неестественно громко и в то же время беспомощно тихо на фоне того всепроникающего шёпота, что лился из темноты.

– В ушах шумит? – тихо, но с абсолютной ясностью произнёс Женя. Его голос дрожал, но в нём не было паники. Была холодная, отстранённая констатация факта, от которой стало ещё страшнее. – У всех четверых сразу? Один и тот же звук?

Он прислушался. Ритм шёпота теперь совпадал с ритмом его собственного сердца. Он попытался замедлить дыхание – и шёпот тоже замедлился, с лёгкой, издевательской задержкой.

Его вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый, как лезвие. Он не требовал ответа. Он просто висел между ними, заставляя каждого мысленно его повторить. Да. Они слышали одно и то же. Этот скрежещущий, ползучий шорох, этот шёпот без источника. Это было нечто внешнее. Что-то, что находилось здесь, с ними, в этой проклятой чащобе.

Артём резко, почти агрессивно повернулся к Жене. Его лицо исказила гримаса раздражения, за которой явно проступал тот же животный страх, что и у всех. Он нервно сжал челюсти, мышцы на скулах заиграли. Он хотел крикнуть, что-то возразить, заткнуть рот Жене, заткнуть себе уши, чтобы скрыться от этого шёпота, закрыть глаза и проснуться в своей кровати в общежитии.

Но слов не было. Не было аргументов. Была только тягучая, всепоглощающая тишина, нарушаемая тем самым звуком, и четыре пары глаз, в которых отражалось одинаковое, растущее с каждой секундой понимание.

Вместо крика Артём лишь с силой выдохнул, опустил плечи и провёл ладонью по лицу, как будто пытаясь стереть с себя усталость и этот непрошенный ужас.

– Давайте спать, – сказал он глухо, и на этот раз в его голосе не было ничего, кроме покорности и желания загнать кошмар обратно в небытие, хотя бы на некоторое время. – Утром… – он запнулся, не решаясь больше произносить слова «всё будет хорошо». Он уже ни в чём не был уверен. – Утром мы направимся дальше.

Однако сон не шёл. Они лежали в своих палатках, уставившись в тёмный тент, и слушали, как шёпот затихал, превращаясь в тихое, мерное поскрёбывание по ткани палатки снаружи. Словно кто-то очень осторожный и терпеливый водил длинным ногтем по ней, вычерчивая те же самые жуткие узоры.

Утром лучше не стало. Их встретил не солнечный свет и не пение птиц, а всё та же давящая, гнетущая тишина, тяжёлым грузом лежащая на барабанных перепонках. Лагерь затянул белый, плотный, как молоко, туман. Он окутал лес, сократив видимость до пары метров. Могучие деревья превратились в размытые, бесплотные, зловещие тени, которые, казалось, медленно двигались, меняя свои очертания. Воздух стал ещё тяжелее, им было трудно дышать, словно они вдыхали не кислород, а мелко дисперсную водяную пыль, смешанную с той самой сладковатой гнилью.