Алекса Грей – Тихая Заводь. Истории, которые не должны быть рассказаны (страница 2)

Его телефон завибрировал, подпрыгнув на столе. Антон вздрогнул так, что опрокинул пустой стакан. Тот упал, но не разбился.

Сообщение от Галины Степановны. Соседка из квартиры напротив, восьмидесяти четырёх лет, въехала в этот дом сразу после постройки в 1962-м. Она знала о Тихой Заводи больше, чем местный краеведческий музей. Антон иногда заносил ей продукты и слушал бесконечные истории про старый город. Галина Степановна никогда не писала ему позже семи вечера, она обычно ложилась рано.

«Антон, вы в порядке? Я видела как вы с собакой возвращались из парка. Не ходите туда больше, пожалуйста. Особенно сейчас».

Он не стал отвечать текстом и нажал на кнопку вызова. Гудок. Второй. Третий.

— Алло.

Голос пожилой женщины был сухой, как прошлогодняя листва.

— Галина Степановна, что вы знаете про парк Тихой Заводи?

В трубке долго молчали. Антон слышал только её дыхание — надтреснутое, со свистом, как воздух из проколотой шины.

— Вы нашли что-то, — сказала она наконец.

Это был не вопрос. От этой фразы у Антона зашевелились волосы на затылке.

— Да, какая-то ерунда. Детский ботинок, валялся у трубы. Красный такой, с зайчиком.

— Господи, — выдохнула старуха. В её голосе не было удивления, только усталость. И страх — старый, привычный, как боль в суставах перед дождём. — Вы его трогали?

— Да, я взял его с собой.

— Слушайте меня внимательно, Антон. Очень внимательно. Это не ваше дело. Отнесите находку туда, где взяли. Как можно скорее. Но ни в коем случае не ночью. Идите завтра.

— Но это может быть уликой! Вдруг там тело, нужно отнести находку в полицию.

— Это не улика, — резко оборвала она. — Это ошейник.

Повисла тишина. Антон слышал, как в трубке тикают старые настенные часы — должно быть, те самые, с кукушкой, которые он помнил по визитам к соседке.

— Ошейник? Я не понимаю, — прошептал он.

— И не надо. Просто верните его туда откуда взяли. И не ходите в парк до декабря. Особенно с псом. Слышите меня? Особенно с собакой.

В трубке послышались короткие гудки. На повторные звонки старушка не ответила.

Антон не спал всю ночь. Он сидел в кресле у окна и смотрел на пустую улицу, залитую оранжевым светом. Джек лежал у двери и время от времени издавал тот самый низкий звук. Как будто предупреждал кого-то за порогом, что здесь занято.

Утром он поехал в городскую библиотеку. Двухэтажное здание дореволюционной постройки с лепниной в виде сов пахло пылью, клеем и старой бумагой. Библиотекарша, сухая женщина лет шестидесяти с пучком седых волос, поджала губы, когда он попросил подшивку «Тихозаводских вестей» за все годы.

— Ноябрьские номера, — уточнил Антон. — Только ноябрьские.

Она подняла на него глаза поверх очков в роговой оправе. Её взгляд был цепкий, оценивающий. Как будто она прикидывала, стоит ли ему знать.

— А вы, простите, с какой целью интересуетесь?

— Просто интересуюсь. Без причины.

— Без причины, — она медленно кивнула, не сводя с него глаз. — Ну, раз просто интересуетесь, то скажу: нераскрытых дел у нас нет. Детей не нашли, но дела закрыли. Это всё просто несчастные случаи. Утонули, сбежали из дома, потерялись в лесу. — Она сделала паузу и поправила очки. — Город у нас спокойный, молодой человек. Очень спокойный. А спокойствие, знаете ли, требует определённой аккуратности в вопросах.

Последняя фраза прозвучала как угроза. Антон встретил её взгляд и не отвёл глаза.

— Я просто хочу почитать старые газеты. Это ведь не запрещено?

— Не запрещено, — согласилась библиотекарша. — Но и не поощряется.

Она ушла в архив и вернулась через десять минут с пыльной кипой подшивок, перевязанных бечёвкой. Положив их на стол, она поморщилась. На верхней папке Антон заметил выцветший штамп: «ДСП. Снять в 2005 г.». ДСП — «для служебного пользования».

Он углубился в чтение. Библиотекарша ушла за стойку и больше не подходила, но он чувствовал её пристальный взгляд затылком.

Через два часа у него была готова таблица. Пятнадцать имён, пятнадцать дат. И три закономерности, от которых кровь стыла в жилах.

Первая: интервал. Все исчезновения происходили с промежутком либо в три, либо в четыре года. Никогда — в два, никогда — в пять. Только три или четыре.

Вторая: ноябрь. Все даты укладывались в промежуток с 7 по 25 ноября. Ни одного исчезновения в октябре или декабре. Только ноябрь.

Третья: место. Все дети в последний раз фигурировали в районе парка. Не всегда прямо в парке, но всегда — на расстоянии не более двухсот метров от него. Как будто это место было центром некой воронки, затягивающей жертв с периферии.

Четвёртая закономерность обнаружилась случайно — он чуть не пропустил её, протирая уставшие глаза. Среди пятнадцати детских имён затесалось ещё одно, которое он поначалу принял за опечатку. В 1997 году исчез сторож парка, мужчина сорока трёх лет. Вышел в ночную смену и не вернулся. Дело списали на пьянство и бродяг, но дата стояла та же: 14 ноября. Интервал соблюдён.

Антон откинулся на спинку стула и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Значит, возраст всё-таки не имел значения.

Последнее исчезновение произошло три с половиной года назад. Интервал между предыдущими: три года. До этого — четыре. До этого — три. Если закономерность сохранялась... Следующее должно было произойти в этом году, в этом ноябре.

Антон захлопнул подшивку. Библиотекарша тут же подняла голову, услышав резкий звук.

— Нашли, что искали? — спросила она. Голос был ровным, но в нём звенела какая-то скрытая нота. Удовлетворение или предостережение.

— Нет, — соврал Антон. — Ничего особенного.

— Вот и хорошо. Нечего искать особенного в нашем городе. Всё у нас обычно, а вы, молодёжь, всё приключения ищете.

Домой он не поехал. Вместо этого Антон до вечера ходил по городу с мутным чувством человека, который обнаружил у себя под полом тайную комнату и теперь не знает, как с этим жить.

Он попытался зайти в отделение полиции — не чтобы написать заявление, просто спросить. Дежурный, молодой парень с рыбьими глазами, выслушал его, не перебивая, а потом лениво пролистал базу на компьютере.

— Ботинок, говорите? Детский? — его пальцы замерли над клавиатурой. — Нет, заявлений о пропаже не поступало. У нас город спокойный. Если вещь бесхозная, просто выкиньте.

Антон попытался рассказать про пятнадцать случаев, про закономерность, которую он высчитал. Дежурный переменился в лице — оно стало не злым, а каким-то непроницаемо-вежливым.

— Гражданин, вы пьяный, что ли? Какие пятнадцать случаев? Не было такого. Это всё «утки» из интернета. Не советую вам в этом копаться. Идите домой и будьте спокойны. Мы своё дело знаем.

Антон выругался про себя, тысячу раз пожалев, что не взял ботинок с собой.

Он вернулся домой под вечер. Солнце уже село, фонари зажглись через один. Антон шёл быстро, глядя под ноги, стараясь не смотреть в сторону парка. Внутри нарастала тянущая, неправильная тревога — не та, что предупреждает об опасности, а та, что заставляет параноидально проверять, заперта ли дверь, по три раза.

Джек встретил его у двери как всегда. Хвост вилял, но как-то неуверенно — не радостно, а примирительно, словно говоря «Ты вернулся. Я рад. Но что-то не так, и мы оба это знаем».

Антон потянулся к ошейнику, чтобы пристегнуть поводок. Пёс отступил. Всего на маленький шаг, но Антон замер. За пять лет Джек никогда не отказывался от прогулки. Лабрадор, готовый гулять даже в ураган и в ливень, сейчас попятился в глубь квартиры, прижимая уши.

Антон опустился на корточки перед псом и взял его морду в ладони. Джек смотрел исподлобья, и в его тёмных глазах не было ни грамма щенячьей радости — только влажный блеск и какая-то вековая, не собачья мудрость.

— Слушай, дружок, — прошептал Антон, чувствуя, как першит в горле. — Я всё понимаю. Думаешь, мне самому охота туда переться? Но она сказала — ошейник. Понимаешь? Мы с тобой не просто нашли улику. Мы её принесли в наш дом. И если я сейчас это не верну, то... — он осёкся.

Воображение, подстёгнутое недосыпом и алкоголем, дорисовало картину: детская ладошка, отпечатанная на запотевшем дверном глазке изнутри квартиры. Антон быстро помотал головой, смахивая наваждение.

— Это не для полиции. Это как выкуп. Мы просто отнесём его и оставим там, где взяли. И всё закончится. Это будет честный обмен.

Он лгал. Он чувствовал это кожей. Не будет никакого обмена. Там, в темноте, не торгуются. Но альтернативой было сидеть и ждать, пока «подползун» просочится в квартиру сквозь вентиляцию.

Страх перед неизвестностью оказался сильнее страха перед действием. Антон потянулся к ошейнику. Джек жалобно, по-щенячьи взвизгнул, но подошёл сам и прижался тёплым боком к ноге хозяина, словно принимая их общую судьбу. Он был единственным живым существом в этом городе, кто не предал и не отвернулся.

В парке было тихо. Так тихо, как не бывает в живой природе — ни сверчков, ни шороха листьев, ни далёкого лая. Даже ветра не было. Только туман — ещё гуще, чем вчера. «Подползун» поднимался из трещин в асфальте, обвивал лодыжки и холодил кожу даже сквозь джинсы.

Антон сжимал в кармане маленький красный ботинок. Зайчик смотрел на него единственным уцелевшим глазом — пуговица была пришита неровно, отчего казалось, что он подмигивает.

У трубы он остановился. Земля вокруг была нетронутой. Ничьих следов, кроме его собственных — вчерашних, уже заплывших влагой. Аккуратно, словно мину, Антон вынул ботинок из кармана.