Алекса Гранд – Сводные. Право на семью (страница 9)
– Ма.
– Не скучала без меня? А я скучала. Люблю тебя, солнышко.
– И я тебя лю.
Тут же откликается моя кроха и вцепляется пальчиками в брошку в форме феникса на лацкане моего пиджака. Вертит ее азартно, улыбается и пытается попробовать металлическую блестяшку на вкус.
В это мгновение весь мой мир концентрируется на Мире, поэтому отцовские вопросы, вонзающиеся в спину, практически меня не трогают.
– Ну что, Богдан изучил документы? Сможет что-то сделать?
– Не знаю.
– В смысле, не знаешь? Чем вы вообще занимались столько времени?
– Тебя не касается.
– Что?
– Тебя не касается, – повторяю размеренно и продолжаю обнимать дочку, не спеша поворачиваться. – Ты же не думал, что Богдан за какие-то сутки расхлебает ту кашу, которую вы заварили?
Бросаю ехидно через плечо и направляюсь к выходу. Мои движения плавные и осторожные. Голос звучит тихо, но твердо, хоть во рту крошево из разбившегося стекла.
Дети, особенно маленькие, очень остро реагируют на состояние матери. Как пористая губка, впитывают наши отчаяние, депрессию, гнев. Поэтому я не имею права терять контроль и орать, как потерпевшая, при Мире.
Не конфликтую с родителем, хоть желание психануть и вывалить на него гору обвинений взмывает до самых небес. Похороненный давным-давно дух бунтарства возрождается как та самая птица-феникс с моей брошки и расправляет крылья, стряхивая с них пепел.
У каждого человека есть предел. Он может долго молчать, мириться с несправедливостью и вытерпеть кучу испытаний, а потом сорваться, потому что чай недостаточно сладкий. Или потому что в магазине не оказалось его любимой шоколадки. Или потому что за окном вместо лазурного моря – серый унылый мегаполис.
– Дурдом какой-то! Стоило этому отбросу вернуться, как ты лишаешься ориентиров и начинаешь дерзить собственному отцу.
Натолкнувшись на невидимую стену, возникающую у меня перед носом, я все-таки оборачиваюсь. Отражаю раздосадованный взгляд, полный снисходительного пренебрежения, и рублено чеканю.
– Не. Смей. Называть. Богдана. Отбросом.
Мой голос по-прежнему звучит не громче шелеста ветра. Но впервые за долгое время в нем прорезается опасная сталь. Дотронься – порежешься до крови.
Наверное, общение с Багировым, действительно, очень сильно на меня влияет.
– Он, между прочим, не спился, не скурился и не загремел в тюрьму, как ты ему пророчил. Напротив, выбился в люди и сколотил капитал. Пока вы с Артуром слили в унитаз успешную фирму.
– Камилла!
– Что, Камилла? Разве я не права? Включи телевизор, посмотри новости. На днях он покупает долю в «Строй Инвесте». Ваш прямой конкурент, кстати. За год они значительно нарастили объемы, а вы?
Странно, но на этот мой выпад отец никак не реагирует. Наверное, пребывает в прострации, оттого что я посмела снять маску примерной дочери и повозить его носом о неприглядную правду.
С самого детства я старалась соответствовать его ожиданиям. Закончила музыкальную школу, хоть люто ненавидела гаммы, сольфеджио и вокал. По его настоянию занималась актерским мастерством, хоть и не представляла себя на сцене. Корпела над домашними заданиями, пока все мои подружки отжигали на вечеринках и гуляли с парнями. Из шкуры вон лезла, чтобы получить сначала золотую медаль, а потом красный диплом.
А, в конечном счете, не испытала ничего, кроме опустошения и неимоверной усталости.
– Камилла, милая. Вы опять поругались с папой? Постарайся относиться к нему немного терпимей, пожалуйста. Ему нелегко сейчас.
– Я уверена, что он со всем справится.
Наткнувшись на вездесущую Полину Евгеньевну в коридоре, я проглатываю совсем другие слова, царапающие горло, и невольно морщусь. Поражаюсь тому, с каким слепым обожанием она смотрит на моего отца и не замечает его недостатков.
Оправдывает любой его поступок. Находит тысячу и одну причину его правоты. Возводит Власова Романа Григорьевича в ранг святых. Не удивлюсь, если она по утрам молится на его алтарь.
Иронично тяну уголки губ вверх, мысленно прокручивая язвительные комментарии, и следующий посыл тоже не воспринимаю.
– Будь с ним поласковей. Мужчины это любят. И к мужу своему тоже. Не заставляй его волноваться. Он за тобой приехал, ждет, дозвониться не может.
Продолжая прижимать к себе копошащуюся в моих волосах Миру, я вспоминаю, что оставила сумку на тумбочке в прихожей. Иду туда не слишком торопливо, обуваюсь вальяжно и не чувствую к мачехе положенной благодарности.
Пока в нашей с Артуром квартире длился ремонт, целый месяц я жила у родителей и успела наесться нотациями Полины Евгеньевны сполна.
Неужели эти и другие подобные фразочки успели набить оскомину настолько, что я попросту перестаю их воспринимать? Или всему виной появление Богдана? И это оно и только оно пробуждает ту версию меня, которую я когда-то предала и от которой по глупости отказалась?
– Здравствуй, Артур.
– Привет.
Оставив мучающие меня вопросы без ответов, я, наконец, выскальзываю в полутемный двор. Усаживаю Миру в детское кресло позади Камаева, застегиваю ремни безопасности и несколько раз проверяю крепления. После чего огибаю серебристый паркетник, чтобы расположиться на пассажирском сидении.
Позавчера злосчастный ремонт завершился, вчера в обновленную квартиру перевезли наши вещи, а сегодня мне предстоит вернуться в то место, которое я до сих пор не могу назвать домом.
В просторных апартаментах, где в первый визит можно с легкостью заблудиться, я ощущаю себя уязвимой и чужой. Впрочем, рядом с Артуром я чувствую себя так же.
Пропасть между нами ширилась и росла несколько лет. А теперь к ней добавилось и уязвленное самолюбие. Страшная штука, заставляющая мужчин творить необъяснимые вещи.
Организовывать дурацкие проверки. Устраивать слежку. Поднимать темы, которые их раньше не волновали.
– Ты спала с ним?
– Что?
– Ты спала с Багировым, Камилла?
Глава 6
– Какое это имеет значение?
– Большое. Я твой муж.
– А что же ты раньше об этом не вспомнил, когда отец отправлял меня к Богдану? И не говори, что ничего не знал. Ты и шага без его ведома сделать не можешь.
Пресекаю возможный спор и начинаю хохотать. Нервный колючий смех ударяется о ребра и скапливается пульсирующим сгустком за грудиной.
В тот вечер, когда я приехала к Багирову в клуб и растоптала жалкие крохи оставшейся гордости, я достигла черты невозврата. Тумблер сработал, предохранители заискрили, системы дали сбой.
Теперь я не могу смотреть на гнусное лицемерие сквозь пальцы. Мне от него тошно. Тошно настолько, что я больше не намерена глотать обвинения и терпеть эту унизительную манеру общения, присущую Артуру.
– Не лезь в бутылку, Камилла.
– Я не лезу. Просто раскладываю по фактам то, что и так должно быть тебе ясно. Раз уж ты, в том числе, дал мне карт-бланш на спасение фирмы, значит, не спрашивай про мои методы. Тебе не понравится.
– Давно такая смелая стала?
– Вчера. Я же нужна вам. Вы без Богдана не вывезете. И стелиться перед ним будете, и в рот заглядывать, если потребуется. Хотя год назад не подали бы ему руки.
– Хватит, Камилла.
– Как пожелаешь.
Небрежно пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. Мимо проносятся жилые многоэтажки, гипермаркеты, больницы, школы. Вдоль улиц не спеша прогуливаются прохожие, обсуждают что-то вполголоса, улыбаются.
А у меня внутри растет огромная ледяная глыба. Кожа будто бы покрывается инеем, ширится безразличие. И вместе с ним крепнет убежденность, что Камаев меня не тронет.
Будет беситься, психовать, пускать шпильки. Но ничего серьезного не предпримет. Ведь на кону целое состояние. Что против него моя верность? Пшик.
– Выгружайся. Приехали.