Алекс Войтенко – Фантастика 2025-167 (страница 297)
Я искуплю вину тысячелетиями! Разве я не заслужил...
- Молчи.
Сияние изумруда исчезло. Все вокруг погрузилось во тьму.
— Смерть — это слишком легко. Даже если это смерть от страшной пытки. Преступник должен жить в страданиях. Жить долго в бесполезных попытках искупить.
Итак, пленник, подумал Северин. И в этот раз его не спасут.
— Твой ужас отвратительно воняет. Не желаю слышать этого они в моих владениях, — продолжала Гадра. – Ты боишься нового плена, но этого не произойдет. Заберу я подарок, которого ты недостоин. Давно это должно было сделать.
На мгновение он перестал существовать. Тьма нырнула под кожу, забилась в глаза, залепила легкие, пронеслась внутренностями и превратила его естество в черную пустоту. Страшное пронзительное мгновение могло продолжаться эонами холодного небытия, но тьма покинула его, вылетела наружу, забирая с собой из внутренностей что-то важное.
– Ты не первый, кто порабощал моих подданных кровавой печатью, но ты станешь последним, – провозгласила Гадра.
Перед глазами тасуется бревно карт с волчьими черепами. Где он ее видел?
— Ты не заслужил этот дар, мизерный зайдо.
Кровь в жилах едва теплая. Холодно, холодно, холодно...
— Оставайся в своем мире. Сдыхай медленно.
Озарение: она отняла его способность перехода между мирами. И все это? Он не мог поверить собственному счастью.
– Смотри, как умирают твои близкие.
Перед глазами напряглась красная нить, разрезалась по зрачкам, разорвалась с оглушительным звоном. Он полетел в бездну, в которую падал после подписания кровавого соглашения, почувствовал, как тело снова подчиняется ему, заорал полной грудью от радости, страха и отчаяния.
Крик захлебнулся, когда он упал на булыжную мостовую — как всегда, на убитую ногу — перед Сонгосоном, взъерошенными копьями. Задние ряды подняли маски и целились из винтовок в сторону, где бушевал бой, и внезапное появление голого мужчины ниоткуда захватило их врасплох.
Северин не медлил. Обернувшись волком без волшебства, подхватил изумруд в пасть и помчался прочь. За спиной страшно ревел Филипп, или тот, кто был Филиппом, вопили раненые, звучали команды, потрясло несколько выстрелов: он словно вернулся на Островную войну.
Черной стрелой волк пронесся лагерем, где никто не пытался его остановить, понял, что не найдет лазу, помчался к ближайшей границе и перепрыгнул баррикаду, когда по площади раскатился невероятной силы взрыв.
Бессмертный Темуджин погиб, и теперь об этом знали все.
Шрамы ныли тягучей болью – завтра будет холодно. Однако в новый день он уже не увидит.
Филипп оглядел свою комнатку. Его скромные пожитки лежали аккуратно упорядоченными. Теперь, когда наведен порядок, можно перейти к главному.
Из суммы на стол перекатывали сигарета и небольшая фляжка, давно припасенные на этот вечер, скромная офира за годы бытия в трезвости. Горячий дым разодрал глотку, легкие ответили кашлем, но Филипп упорно курил, вдыхая тяжелый табачный дух. Он давно спланировал этот символический ритуал и не собирался отступать ни на йоту.
Следующим был черед фляжки, содержавшей настойку на травах. Опалила изорванное дымом горло, лавой пронеслась по внутренностям, взорвалась приятным теплом в желудке. Он пил короткими решительными глотками, и когда фляжка опустела, стоял несколько минут, наслаждаясь крепкой горечью на языке, прислушиваясь к приятной слабости в согретом теле.
Именно то, что нужно.
Характерник сел за стол. Открутил походный каламар, смочил перо и принялся писать аккуратными, ровными строчками, останавливаясь, чтобы обновить чернила. Это письмо он придумал давно, знал каждое слово наизусть — оставалось только записать.
«Всю жизнь я чтил книги, поэтому и для последнего послания выбрал слова на бумаге. Слова произнесенные вслух могут исказиться или забыться в эмоциональном моменте прощания, так что прошу считать это письмо моей исповедью и последней волей.
Хочется считать, будто я принес в мир больше добра, чем беды. Так думать приятно, однако перед лицом смерти правды негде дети: я опасный урод, которого должны были убить много лет назад. Я потерял столько душ, что хватило бы на несколько смертных приговоров. Но мы, сироманцы, всегда были выше закона. Между подлостями и добродетелями, да?
У меня было достаточно времени наедине, чтобы изрядно поразмыслить. Над собой, над проклятием, над историей Серого Ордена. Над тем как все сложилось. Вам, наверное, не понравится, какие выводы я пришел. Вы готовы услышать последнюю просьбу брата Варгана? Если да, пролистайте лист».
Филипп промокнул чернила, для верности дунул на строки, после чего пролистал послание и продолжил.
«Я приветствую уничтожение Серого Ордена. Да, это было сделано противно, а виновники должны получить мучительную смерть, и я искренне надеюсь, что вы сможете отомстить, но...
Не восстанавливайте Орден, братья.
Совет Симох есаул, шалаши, характерные дубы — все должно превратиться в историю. Я призываю не выводить новые души на волчью тропу. Слышите? Никаких новых имен на бесконечном свитке!
Посмотрите на свои окровавленные руки. Хватит сломанных судеб! Ночь серебряной скобы должна умереть вместе с нами. Хватит проклятых оборотней — в этом мире и так слишком много обиды... Homo homini lupus est.
Не знаю, что в ваших душах. Возмущение? Растерянность? Радость? В любом случае, спасибо за прочтение. Я высказался и ухожу спокойно, даже если вы возненавидите меня. Впереди важная ночь, и независимо от экзодуса я твердо верю в нашу победу, поэтому радостно приму смерть ради нее.
Лучшей смерти нельзя искать.
PS Посмотрите за Павлом.
PPS Своего варгана дарю Энею, он себе давно хотел».
Подпись.
Он перечитал письмо, но ожидаемого удовольствия не получил. С написанным всегда так: мысли в голове кажутся пышными и живописными, однако позволь им застыть строчками на бумаге — побледнеют мгновенно.
Филипп оставил послание на столе под стареньким варганом, на котором бог знает сколько уже не играл. Он почти решился написать письмо Майе и попросить друзей найти ее, но отказался от этого замысла, поскольку не желал тревожить ее жизнь своей тенью.
Он тщательно побрился, вымыл и расчесал волосы. Вскоре все исчезнет в превращении, но Филипп хотел выглядеть достойно.
Ярема сжал в объятиях, Катя поцеловала в щеку, Савка плакал. Он больше не увидит этих людей, не перевернется с ними никакими словами, не поедет вместе по битым дорогам — от осознания перехватывало дыхание. Прощание было труднее, чем представлялось.
И теперь волчья тропа привела его сюда, к ночной площади Богдана Хмельницкого, а ее конец теряется у Темуджинова шатра, среди пороха, стали, требух и крови.
Шуршат песчинки в костлявой клепсидре. Был Филипп Олефир, и нет больше. Как и букашка, чья смерть ничего не изменяет в течении большого мира...
Но, по крайней мере, несколько человек будут помнить. Добродушный и искренний Малыш, грустный и вспыльчивый Эней, прекрасная и бесстрашная Искра, родной и непосредственный Павлин... Не умевший прощаться щезник. Пусть у него все получится! Тогда смерть извилина Варгана хоть что-то изменит.
Филипп выпрямился, прислушивался к песчинкам в незримой клепсидре и направился к шатру. Надо приковать к себе внимание Сонгосон, всех тех игрушечных солдатиков, так хорошо умеющих торчать вокруг металлического гроба. Пора узнать, чего они стоят на самом деле.
— Темужин! - проревел Филипп во всю площадь. – Я пришел за твоей душой!
Луна покатилась между палатками. Через несколько секунд его клюнуло несколько шаров — стрелки на крышах работали быстро и безошибочно. Сонгосон без команды положили копья на землю и сбросили винтовки в бой. Теперь вся площадь сосредоточена на нем.
– Смерть Чингисхану! - крикнул Филипп, не останавливаясь.
Их ружья стреляют тихо, почти беззвучно. Еще десяток шаров оставляет на нем болезненные синяки, после чего первые ряды Сонгосона подхватывают копья острием к нему и принимают боевые стойки.
- Смерть захватчикам!
Пробуждается, закипает, бурлит пережитая за все годы боль и уныние. Страдания и несогласия поднимаются липким илом из забытого дна его души, темной стремянкой уносятся по телу, карабкаются на волю неутомимой жаждой крови, клокочут в горле безумным рычанием.
– Смерть Орди!
Он так устал сдерживать и нести все в себе.
Ненависть опекает, растворяет сознание в багряном шале, и на этот раз он не сопротивляется, а окончательно отпускает себя.
Голова легчает, телом разбегается приятный щекот, простертые вперед руки прорастают серым мехом и длинными острыми когтями, похожими на кривые лезвия. Новый залп осыпается на булыжную мостовую дохлыми свинцовыми мухами. Кровавый туман клубится, застилает глаза, время замедляется. Словно зритель в первом ряду Филипп отбрасывается и наблюдает, как людовк в его теле с потрясающей скоростью преодолевает расстояние до первого ряда. шеях. Рывок...
…Он плывет в воде глубокого лимана. Тело вздрагивает паника, но Филипп знает, что дышать нельзя, иначе наглотается и захлебнется; вместо этого молотит всеми конечностями вместе, старается вынести себя на поверхность. Вода поддается, свет поближает. Наконец-то ему удается.
Воздух!
Он продолжает неустанно бить руками по воде, чтобы задержаться на плаву. В носу жжет, во рту солено. Рядом покачивается лодка, в ней хохочет отец, вместо лица — пятно сажи.