Алекс Войтенко – Фантастика 2025-167 (страница 291)
Речь слушали в зловещей тишине. Муж воспринял ее за молчаливое одобрение, от чего возбудился еще больше:
— Оно московит в своем улусе больше сотни лет живут и горя не знают! А мы чем хуже? Зачем воевать? Людей терять, кровь проливать... Лучше жить себе тихонько, как...
Мысль мужчина не закончил, потому что его начали избивать с двух сторон сразу. Неудачник закрыл голову и бросился наутек. Никто не преследовал: терять место в очереди этого не стоило.
- Ищешь любовь, любчик?
Она преградила Филиппу дорогу за очередной палаткой. Ноздри забило дешевым духом и запахом простокваши. Фигуру прятал длинный плащ, а тихий голос старался притворяться сладким искушением.
— Плата умеренная...
— Прочь.
Она исчезла, одарив его пренебрежительным смешком. Примитивные, затертые слова о любви ударили неожиданно больно, словно серебряным лезвием в спину, отперли запретную каморку в сердце, обнажили тонкую и заветную. Майя!
Филипп запретил себе вспоминать о любимой, но она казалась в черных косах, доносилась в звуках девичьего смеха, грезилась в дальних фигурах. Ни один экзорцист не мог бы изгнать ее незримое присутствие, и Филипп того не желал: воспоминания о Майе были его сокровищем. Единственная любовь жизни... Хотелось успеть произнести это в ее прекрасные глаза, объяснить, почему так поступил с ней, почему разбил ее сердце и исчез, как трусливый подонок...
Но где-то теперь ее искать.
Он бродил в плену теней прошлого, всматривался в пустоту одиночества, потерял счет времени, когда вдруг отдаленный голос заставил его остановиться и прислушиваться: не обманывает ли слух?
— Киевский замок был обречен с самого начала, потому что построили его на плохом месте. В древности на то место дважды в год приходили волки из всех окрестных лесов и устраивали шабаш.
На границе между телегами и палатками горел большой костер, вокруг собралось немало людей. Олефир бесцеремонно протолкался, помогая себе локтями, пока не увидел рассказчика.
— Семь ночей подряд волки выли непрерывно, а домашняя скотина тряслась от страха: псы скулили, коровы ремигали, овцы бекали. Горожане не могли и глаз сомкнуть. Но шабаши терпели, потому что Кий, Щек, Хорив и Лыбидь при основании города дали волкам право на ежегодное собрание, а нарушителя тех шабашей ждала страшная смерть.
– Не давали волкам такого права! - возмутился кто-то.
– А ты там был? Сжались! - гаркнули в ответ. — Продолжайте, сударь.
Кобзарь сидел на бревне у костра, прямой и сосредоточенный. Глаза закрыты, в руках бутылка с водой.
— Во времена Речи Посполитой один литовский князь решил построить на том месте замок, потому что ему очень понравилось. Отказывали князя уважаемые киевляне, но тот не слушал: велел в ночь шабашу устроить облаву и истребить всех волков. Так и случилось, после чего замок построили, — продолжал кобзарь, не открывая глаз. — Через несколько лет ночью у стен появилась огромная волчья стая!
Одна девочка громко вскрикнула, от чего слушатели рассмеялись. Кобзарь и сам улыбнулся.
— Все видели, как стая бежит вдоль стен, круг за кругом, круг за кругом. Часовые не сдержались, начали с испуга стрелять, бросать в зверей факелами! А волки даже внимания не обратили, все бежали вокруг замка причудливой цепью, а исчезли только с рассветом.
- А как этот замок назывался? — не унимался неизвестный скептик.
– Замок Стулы-Пельку! – ответили ему. — Вы не обращайте внимания, господин кобзарь, рассказывайте.
Он отпил из бутылки.
— Днем в замке вспыхнул пожар — и такой мощный, что с трудом потушили, — казалось, что глаза кобзаря под веками не двигаются. — Во второй раз волчий круг появился перед тем, как замок сжег крымский хан... А в последний раз стая обежала вокруг крепости перед тем, как казаки отца Хмеля сожгли ее дотла. Так и исчез проклятый замок навсегда, но история о нем живет и поныне.
Кобзарь умолк, и несколько секунд слышалось только потрескивание костра.
— Что за сказка так глупа...
– Голова твоя глупая! Это действительно рассказ о Сером Ордене!
Слушатели засовали, зашевелились, чем Филипп и воспользовался, чтобы пройти к костру.
— Говорят, будто у люципера нет жопы, у него там вторая морда. Когда покажешь ему жопу, он убегает из зависти! Так же с харатерщиками.
К разговору на раздражающую тему срака и характерников присоединилось немало желающих, а Филипп там подсел к кобзарю.
— Был бы дукач — отдал бы, честное слово, — сказал сероманец. - Привет, Василий.
Лицо Кобзаря вытянулось в недоумении.
— Мамочка родная! Филипп, неужели ты?
Василий широко улыбнулся, развел руки и замер. Олефир осторожно обнял старого знакомого. Сколько крови пролилось от их последней встречи!
- Вот так здыбанка, - кобзарь покачал головой, прислушиваясь вокруг. – Ты здесь один?
– Вся ватага! Словно в старые добрые времена. Мы встали у лагеря, отдельно от всех. Присоединишься к серому обществу?
— Еще спрашиваешь! Веди меня, друг.
Филипп осмотрел закрытые глаза кобзаря, мгновенно колебался, стоит ли спрашивать, и решился:
— То, что писали в газетах в прошлом году — правда?
— К величайшему сожалению — правда.
Василий оперся на костыль, неторопливо поднялся. Осторожно вытянул левую руку перед собой, и Филипп положил ладонь себе на плечо. Вопли вокруг одновременно стихли.
— Уходите, пан кобзарь? — встревоженно спросили. – Куда это вы? А спеть?
— От тебя подальше, олух! Если бы не перебивал своими дурацкими замечаниями, то и спел бы!
Кобзарь убрал руку с плеча характерника, снял шапку, поклонился с обещанием вернуться, чтобы сыграть уважаемому панству несколько дум, и выразил искренние надежды, что панство по достоинству оценит услышанные повествования. Панство отблагодарило кто сколько смогло, и Василий ловко сгреб все монетки с шапки.
- Оценили плохо, - пробормотал Матусевич, шагая за Филиппом. – Даже таляра не соберется. Ох, злые времена...
- Умеешь считать монеты пальцами? — характерник помахивал одолженным костылем.
— Не просить же незнакомцев считать меня, — ответил Василий. — Дело нехитрое! Перебираешь по очереди, каждая монетка от задрипанного гроша до солидного дукачика свою форму, вес, буртик и рант имеет... Складываешь вместе в голове и готово. Я быстро наловчился! С банкнотами уже посложнее. Да и чужие лица щупать я до сих пор не научился, неудобно как-то...
Пока Василий рассказывал о лицах и деньгах, а также пытался вспомнить, когда в последний раз держал дукача, Олефир привел его в сироманский лагерь, где уже подождали.
- Воргане, трясти! Куда ты завеялся? — Катя чувствовала себя выездной, что позволило ему уйти одиночеством, вот и набросилась первой.
— Мы уже подумали... — присоединился было Северин, и тут разглядел гостя. – Овва!
Филипп вытолкал Василия перед собой.
– Смотрите, кого нашел.
Кобзарь жеманно поклонился:
— Добрый вечер, уважаемое серопанство!
- Василий Матусевич, чтобы меня гром побил, - Эней махнул добытой где-то бутылкой самогона. – За такую встречу стоит выпить!
— Иди сюда, друг! — Ярема оставил ложку, помешивая ужин, и сжал кобзаря в объятиях. – Такая приятная неожиданность!
- Инструмент, - прошипел полузадушенный Василий. — Не повреди инструмент!
В последний раз они собирались на свадьбе Северина и Катри — в другой жизни, в мирной стране, у живой Буды, под несрубленным дубом Мамая.
– Мама передает поздравления! — Савка присоединился к общественности, живо размахивая мотанкой.
Вера Забила тогда была жива. И остальные есаулы тоже.
— Есть ли здесь мать уважаемого Савки? Простите, госпожа, и вам поздравления, — кобзарь поклонился в сторону Павла.
Игнат от хохота пополам сложился.
- Он зовет мамой куклу, - объяснил растерянному кобзарю Филипп.
Кобзарь фыркнул и присоединился к смеху. Савка не понял, почему все хохочут, поводил удивленным взглядом, а потом тоже захохотал.
- Или малышка с вами? – спросил Василий. — Стыдно признаться, но я только вспомнил, что на свадьбе Катя была в надежде — а я до сих пор не знаю, кто родился!