Алекс Воронов – Слепой Оракул (страница 1)
Алекс Воронов
Слепой Оракул
Прикосновение пустоты
Дождь был единственным постоянством в этом городе. Он приходил без приглашения, смывал грязь с тротуаров, чтобы назавтра она проступила вновь, густая и вязкая, как запекшаяся кровь. Для Элиаса дождь был звуковой стеной, серым шумом, который отгораживал его от миллионов чужих жизней, кишащих за тонкими стеклами его квартиры. Каждая капля, разбиваясь об оконный карниз, была маленьким ударом гонга, отмеряющим секунды его добровольного заточения. Он не видел этого. Он не видел ни свинцовых туч, ни неоновых вывесок, расплывающихся в мокром асфальте, ни редких прохожих, ссутулившихся под зонтами. Его мир состоял из текстур, запахов и звуков, сплетавшихся в сложную, болезненную карту реальности, которую он научился читать наощупь.
Его квартира была его коконом, его крепостью против мира. Воздух здесь был стерильным, отфильтрованным от уличной гари и миазмов чужих эмоций. Пахло старыми книгами, кожей и слабым, едва уловимым ароматом антисептика. Каждый предмет имел свое строго определенное место. Порядок был его броней. Хаос оставался за дверью. Он сидел в глубоком кожаном кресле, изношенном до трещин, которое досталось ему вместе с этой квартирой. Оно было старым, оно помнило других людей, но его память выцвела, истончилась, превратилась в едва различимый шепот, который уже не мог причинить вреда. Элиас касался его потертых подлокотников голыми руками – редкая роскошь. Это было единственное прикосновение, которое он мог себе позволить без страха.
Его пальцы, длинные и тонкие, как у музыканта, сейчас были облачены в перчатки из тончайшей оленьей кожи. Они были его второй кожей, барьером между ним и потоком чужих судеб. Даже воздух за пределами его убежища казался ему пропитанным эманациями миллионов жизней – обрывками радости, липкой паутиной страха, едким дымом ненависти. Он мог идти по улице и чувствовать фантомную боль от сломанной ноги человека, прошедшего здесь час назад, или улавливать горький привкус измены, оставшийся на перилах моста. Поэтому он не выходил. Почти никогда. Еду и все необходимое ему доставлял один и тот же курьер, пожилой мужчина, чья жизнь была простой и монотонной, как тиканье старых часов. Он всегда оставлял коробки у двери, брал оставленные для него деньги и уходил, не обменявшись ни словом. Элиас ждал десять минут, прежде чем открыть дверь, давая остаточному эху чужого присутствия рассеяться.
Сегодня тишину нарушил не знакомый стук курьера. Этот звук был другим. Резким, настойчивым, требовательным. Три удара в дверь, твердые, как удары молотка по крышке гроба. Элиас замер. Его тело напряглось, превратилось в слуховой нерв. Он слышал, как за дверью капли дождя барабанят по плотной ткани плаща. Слышал сбитое, тяжелое дыхание человека, пропитанное запахом мокрой шерсти, дешевого кофе и чего-то еще… чего-то металлического и холодного. Запах отчаяния. Он был густым, как туман, и просачивался даже сквозь толщу дубовой двери.
Элиас не сдвинулся с места. Он надеялся, что незваный гость уйдет. Но тот не уходил. Тишина за дверью давила. Она не была пустой. Она была наполнена ожиданием. Затем снова раздался стук, на этот раз громче, наглее.
«Элиас? Я знаю, что вы там. Откройте. Это полиция».
Голос был низким, прокуренным. Каждое слово несло на себе груз бессонных ночей и разочарований. Полиция. Это слово отозвалось в нем глухим, неприятным эхом. Он давно научился держаться от них подальше. Их работа – копаться в грязи, а грязь всегда оставляла следы, которые цеплялись за него, как репьи.
«Уходите», – голос Элиаса прозвучал хрипло, непривычно для его собственных ушей. Он редко им пользовался.
«Я не уйду, – ответил голос за дверью. – Мне нужна ваша помощь. Город захлебывается в крови, а мы слепы. Как вы».
Последние слова были сказаны не со злобой, а с какой-то извращенной, горькой иронией. Элиас поморщился. Он ненавидел, когда его дар называли слепотой. Люди видели лишь поверхность, цвет, форму. Он же видел то, что скрывалось под кожей, – гниль души, червей порока, трещины в фундаменте чужих жизней. Его видение было куда более жестоким.
Он медленно поднялся. Кожаные перчатки плотно облегали руки. Каждый шаг по старым паркетным доскам отдавался скрипом, который казался оглушительным в напряженной тишине. Он подошел к двери, но не прикоснулся к ней. Он чувствовал человека по ту сторону. Его звали Ларсен. Детектив Ларсен. Имя всплыло в его сознании само собой, подхваченное волной эмоций, исходящих от мужчины. Он чувствовал его усталость, въевшуюся в кости, и страх, который детектив тщательно прятал под маской профессиональной жесткости. Страх не за себя. Страх провала. Страх перед тем злом, с которым он столкнулся.
«Я не помогаю полиции», – сказал Элиас, прислонившись лбом к холодному дереву двери.
«Вы помогали раньше. Десять лет назад. Дело Мясника с набережной».
Воспоминание ударило, как пощечина. Десять лет назад. Он был моложе, наивнее. Он думал, что сможет контролировать свой дар, использовать его во благо. Он прикоснулся к ножу, найденному на месте преступления, и на три дня провалился в кровавый кошмар, из которого его вытащили врачи. Он видел глазами убийцы, чувствовал его липкое, тошнотворное удовольствие. Он помог им найти Мясника, но частичка того безумия навсегда поселилась в нем. После этого он построил свою крепость.
«Того человека больше нет», – отрезал Элиас.
«Он есть. И он нужен мне. Нам, – в голосе Ларсена послышалась мольба, которую он тут же попытался скрыть за стальной интонацией. – Этого… мы зовем его Призраком. Четвертая жертва за месяц. Ни единой зацепки. Ни отпечатков, ни волос, ни свидетелей. Он входит в запертые квартиры, убивает и исчезает. Словно растворяется в воздухе. Но он оставляет кое-что. Страх. Он пропитывает стены на месте преступления. И еще кое-что. Его жертвы… они все не были святыми. Шантажист, продажный чиновник, сутенер… последняя – женщина, торговавшая детьми. Он будто чистильщик. Но его методы…»
Ларсен замолчал, подбирая слова. Элиас ждал. Он уже чувствовал холод, исходящий от этой истории. Не просто холод смерти. Другой холод. Пустой.
«Он не просто убивает, – продолжил детектив. – Он стирает их. Это трудно объяснить. На телах нет следов борьбы. Просто… жизнь уходит. Но перед этим они переживают самый страшный кошмар, какой только можно вообразить. Их находят с широко открытыми глазами, в которых застыл такой ужас, что даже патологоанатомы со стажем не могут на это смотреть. Будто они увидели саму бездну».
Элиас почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб. Бездна. Он знал это ощущение. Он сам заглядывал в нее каждый раз, когда его дар вырывался из-под контроля.
«Почему вы пришли ко мне?»
«Потому что у нас ничего нет. Кроме одной вещи. У последней жертвы, Анны Ковальски, мы нашли это. Она сжимала его в руке так сильно, что пришлось разгибать пальцы. Он ничего нам не дал. Ни отпечатков, ничего. Но я подумал… может, он что-то скажет вам».
Тишина. Элиас закрыл глаза, которые и так ничего не видели. Он представил себе этот предмет. Маленький, холодный, пропитанный последним вздохом, последней мыслью, последним ужасом. Прикоснуться к нему – все равно что добровольно прыгнуть в колодец, наполненный битым стеклом и кислотой.
«Нет».
«Послушайте, – голос Ларсена стал тише, настойчивее. – Я не знаю, что вы такое и как это у вас работает. Мне плевать. Но эта тварь гуляет по моему городу. И он не остановится. Я принес его с собой. Просто откройте дверь. Один раз. Одно прикосновение. Если ничего не выйдет, я уйду и больше никогда вас не потревожу. Слово полицейского».
Слово полицейского. В городе, прогнившем до основания, оно стоило не больше ржавой монеты. Но отчаяние в голосе Ларсена было подлинным. Оно было почти осязаемым. Элиас знал, что детектив не уйдет. Он будет стоять под дождем часами, сутками. Его упрямство было таким же плотным и тяжелым, как аура этого города.
С тяжелым вздохом, который прозвучал, как стон, Элиас повернул ключ в замке. Щелчок металла показался ему выстрелом. Он медленно приоткрыл дверь, ровно настолько, чтобы между ним и миром осталась узкая щель. В нос ударил концентрированный запах улицы – озон, мокрый асфальт, выхлопные газы и навязчивый аромат отчаяния Ларсена.
«Просуньте его в щель», – приказал Элиас, не открывая дверь шире.
Секундное замешательство. Затем в проеме показалась рука в латексной перчатке. Она держала небольшой прозрачный пакет с застежкой. Внутри лежал предмет. Элиас не мог его видеть, но он его чувствовал. Холодный сгусток боли. Маленький якорь, брошенный в океан чужого кошмара.
«Снимите перчатку. Она мешает».
Ларсен колебался.
«Так надо, – настаивал Элиас. – Я не трогаю пластик. Только то, что внутри».
Детектив что-то пробормотал себе под нос, но подчинился. Пакет исчез, затем появился снова, уже в голой руке. Кожа у мужчины была влажной и холодной. Элиас протянул свою руку в перчатке, взял пакет и тут же отступил назад, захлопнув дверь и снова повернув ключ. Он прислонился к двери спиной, тяжело дыша. Контакт был минимальным, но даже сквозь слои пластика и кожи он почувствовал короткий, как удар тока, всплеск эмоций Ларсена: смесь надежды и брезгливого страха.