Алекс Винтер – Штрафной удар сердца (страница 4)

– Нужно собрать всех сотрудников, – скомандовала Агата. – Софико Левановна, у вас тут нехорошая очень ситуация. Нам необходимо срочно побеседовать с теми, кто имел доступ к бассейну, вашему кабинету и серверной, включая бывших сотрудников.

Торадзе бросила на Агату заполошный взгляд.

– Да-да, конечно, только… Нельзя ли сделать это как-то… по-тихому?

Агата подняла брови. Торадзе на мгновение смутилась и торопливо объяснила:

– Я все понимаю, следственные действия, но нам сейчас совершенно не нужна огласка. Понимаете, мы подали заявку на грант. Президентский, если быть точнее, и там очень большая конкуренция. Кандидатов прямо под лупой рассматривают, за малейшее нарушение выкинут из списков. А нам никак нельзя проиграть. Если узнают, что у нас убийство, да еще и ограбление…

– Вы хотите, чтобы мы промолчали? – спросила Агата.

Торадзе раздраженно махнула рукой.

– Да ничего я от вас не хочу, не на вашем уровне решают такие дела. Я соберу сотрудников и сообщу вам.

Она поднялась, показывая, что аудиенция завершена. Я тоже встал. Агата из вредности посидела еще, а потом нехотя поднялась и, не прощаясь, вышла из кабинета. Секретарь в приемной смотрела на нас вытаращенными глазами, а затем вздрогнула, подняла трубку телефона и пулей влетела в кабинет директрисы. Агата хмыкнула и вышла, я последовал за ней.

– Старая дура, – зло сказала Агата. – У нее под носом убили парня, брюлики из сейфа вынесли, и все, что ее волнует, – как бы решить по-тихому, будто это можно замять. Мне кажется, как только мы выйдем наружу, нас растерзают журналисты. А ей насрать на мертвого парня, главное, чтобы не трепали ее доброе имя. Не дай бог, борзописцы напишут плохо об ее спорткомплексе, тогда плакали президентские денежки… Что думаешь?

– Ограбление. Романов оказался свидетелем, – предположил я.

Агата покачала головой.

– Кабинет Торадзе в другом корпусе. Окна в бассейне высоко. Он не мог ничего увидеть.

– А с вышки? – спросил я. – Надо посмотреть, не видно ли с вышек окон кабинета. Если дело было ночью, Романов мог забраться на вышку и увидеть ограбление. Убийца заметил его…

– Как? – усмехнулась Агата. – В бассейне на стеклах зеркальная тонировка… Но проверить не мешает. Может, Романов узнал убийцу и позвонил ему? Скорее бы технари разблокировали телефон.

Едва она это произнесла, как зазвонил ее собственный мобильник. Агата поднесла трубку к уху, а затем махнула мне:

– Идем, там тренер приехал. Может, он знает, как его хоккеист оказался в пустом бассейне.

Тренер, он же отчим Антона Романова Сергей Андреевич Востриков, оказался невысоким мужчиной с ранней сединой, масляными глазами на лице дамского угодника и на удивление маленькими ладошками с нервно подергивающимися пальцами. Пасынку, поставь их рядом, он бы в пупок дышал. Удивительно, как этот хоббит мог вообще управляться с двадцатью двумя мужиками из команды и даже привести их к каким-то результатам. Обрабатывать его мы решили вдвоем, и, судя по быстрому взгляду Агаты, ей Востриков не понравился так же сильно, как и мне. На тренера он походил мало, скорее на альфонса. Я видел его на матчах, которые транслировались на местных каналах, и в паре репортажей, где Востриков просто сочился уверенностью, хотя результаты игр были весьма посредственные. Сейчас он выглядел понурым и растерянным, плечи опустились, лицо сползло в скорбной гримасе.

Тренерская, в которой мы его нашли, выглядела пошловато. Стандартная мебель, жалюзи, лампы, но всюду, куда ни кинь взгляд, кубки, медали, дипломы, причем даже с самых затрапезных соревнований. А еще обилие фото: Востриков с Торадзе, Востриков с главой хоккейной федерации, с кучей именитых спортсменов и даже с президентом. Правда, снимали не Вострикова, тот стоял где-то на заднем плане и выглядел глупо, с закрытыми глазами и широко открытым ртом.

– Сергей Андреевич, мои искренние соболезнования, – начала Агата.

Тот кивнул и опустил голову, разглядывая свои ботинки.

– Как он… как его?.. – глухо спросил Востриков. – Я ничего не понимаю. Пока ехал, мне прислали штук сто фото. Антон на полу, лужа крови. Вы бы со мной не разговаривали, если бы это был несчастный случай, так ведь?

– Мы пока выясняем, – уклончиво сказала Агата. – И нам не очень понятно, что он вообще делал в бассейне среди ночи. Плавание входило в тренировки?

– Плавание? У хоккеистов? – ядовито спросил Востриков, поднимая голову и глядя на Агату с нескрываемой злостью. – Вы в своем уме? Зачем им плавание? Вы бы еще про прыжки в воду спросили…

– Не знаю, Сергей Андреевич, я же не тренер. Может, это необходимо для дыхания или выносливости. Зачем другие спортсмены, например, бегают? Вот я и подумала… Простите, ничего в спорте не понимаю…

– Оно и видно, – ядовито ответил Востриков, но, сообразив, что Агата не из праздного интереса задает эти вопросы, выдохнул и помолчал, а потом сказал: – Я вообще не представляю, что он там делал, да еще ночью, перед тренировкой. Игра через неделю, надо выложиться полностью, а это в том числе и здоровый сон… Господи, кого мне на его место поставить…

Я подумал, что Востриков больше сокрушается от того, что на предстоящей игре его покойный пасынок не сможет встать в строй и поспешил спросить:

– Скажите, а каким он был человеком?

– Что? В смысле?

– Ну, добрым, злым? Контактным или наоборот? С кем дружил, с кем встречался? Вы лучше других можете рассказать о нем, не только как тренер, но и как родственник.

– А какое это имеет значение? – В голосе Вострикова вновь прорезалась злоба. – Он же мертв. Или вы репетируете надгробную речь? Так вас на похороны не пригласят.

– Сергей Андреевич, по вашим словам, вы не знаете, что Романов делал в бассейне, – вмешалась Агата, бросив на меня недобрый взгляд. – Он там был не один, и надо понять, кто мог так не любить вашего сына, чтобы пожелать его смерти. Мы должны понять его характер. Мог ли он подпустить к себе незнакомого или же мы имеем дело с кем-то из его окружения.

Востриков вскочил, а я подобрался, подумав, что он сейчас кинется на меня или Агату, но он только подбежал к окну и начал дергать ручку. Агата привстала, метнула на меня взгляд – мы были готовы броситься на тренера, если тому придет в голову прыгнуть, но тот и не думал этого делать. Востриков распахнул окно и жадно втянул в себя воздух, дыша с неприятным присвистом.

– Антон… – Востриков проглотил слово «был», – очень… очень контактный парень, душа компании, если вы это хотели знать. Улыбчивый, приветливый. Мне всегда было с ним легко, и дома, и на тренировках. Его все любили, и в команду он влился без труда. У него вообще все проходило, как по маслу, словно он, не знаю… играл, что ли… Когда мы познакомились с Ларой… ну, его мамой, ему было уже десять, и я побаивался, что он не примет меня. Но у нас… получилась… настоящая семья… Господи, я не знаю, что жене сказать…

Востриков вложил в этот крик все отчаяние, на которое был способен. Но я не поверил, и Агата, кажется, тоже – она недобро прищурилась. Судя по той театральности, которую вложил Востриков в свой крик, дела в этом благородном семействе шли не так уж блестяще. Хотя это еще не повод для подозрений. Отчима не всегда принимают благосклонно, для кого-то он навсегда остается человеком со стороны, которому в минуты гнева можно шипеть в лицо: «Ты мне не отец». Я еще раз взглянул на висящие на стенах фотографии. То ли мне показалось, то ли оттуда действительно пахнуло какой-то театральщиной, словно Востриков стремился выставить напоказ свои связи с медийными личностями.

– Вы сказали, что в команду он влился без труда? – уточнила Агата.

– Да. В прошлом году. У него были хорошие результаты. Ребята остались довольны, я тоже.

– А его друзья? С кем он дружил в команде?

Востриков тряхнул головой, будто отгоняя назойливого комара, но быстро взял себя в руки и, уставившись на свои ногти, глухо сказал:

– Сомов, Дмитрий Сомов. Они раньше вместе играли в другой команде, ну и оба перешли сюда. Еще там Денис какой-то появился в последнее время, но я его не знаю, он не спортсмен…

– А девушка у Антона была? – коварно спросила Агата. Востриков скривился. Мне показалось, что правды мы не услышим.

– Не знаю, – нехотя сказал он. – Он не докладывал о своих сердечных делах. А я не спрашивал. Антон… он… был довольно увлекающимся парнем.

Агата бросила на меня недовольный взгляд, и я поспешил вклиниться в разговор. Востриков чего-то недоговаривал. Для человека, который появился в семье Романова каких-то десять лет назад, он чересчур скорбел. Не верилось, что он и правда любил Антона, как родного сына, впрочем, в жизни и не такое бывает.

– Простите, что задаю этот вопрос, но нам нужно проверить все версии, – сказала Агата вполне миролюбиво. – Где вы были прошлой ночью?

Востриков поглядел на нее с отвращением, скривился, будто ему дергали зуб, и нехотя признался:

– В чем вы меня обвиняете, черт побери?

– Вас никто ни в чем не обвиняет, – возразила Агата, – но мы должны учесть все обстоятельства и рассмотреть варианты. Понимаю, трудно отвечать на подобные вопросы, но, уверяю вас, будет намного хуже, если убийца избежит наказания лишь потому, что мы вам их не задали.

Востриков скис и уставился в пол, а затем нехотя признался: