Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 41)
– Да простит меня учитель, но в Галац теперь нельзя, – сказал он. – Неделю назад я вернулся из Лемберга, где слышал страшные вещи о прошлогоднем несчастье, которое учинили там гои…
По словам Менделя, в Галаце – портовом городе в устье Дуная, где евреи Подолии, Волыни и Галичины обычно садились на попутные торговые суда, направляющиеся Черным морем в сторону столичной турецкой Кушты, произошел ужасающий погром. Вообще-то погромы не редкость в любом еврейском местечке, и Галац не был в этом смысле исключением. Но его особенность заключалась в том, что каждую зиму там скапливалось большое количество матросов, ждущих открытия речной навигации. Они пьянствовали и задирали горожан, а на Песах завели потешную традицию ходить по городу с одетым по-хасидски соломенным чучелом, которое в итоге торжественно сжигали на рыночной площади. Эти издевательские шествия обычно сопровождались избиениями, грабежами и изнасилованиями, но в прошлом году переросли в настоящую резню. К погрому присоединились и местные гои. Были убиты или покалечены все, кто не успел спрятаться или убежать, еврейские лавки и мастерские разграблены, синагоги сожжены…
– В Галаце сейчас не осталось никого, кто мог бы принять учителя и посадить его на попутный корабль, – Мендель печально покачал головой. – Надо подождать годик-другой, пока евреи туда вернутся. Мы ведь всегда возвращаемся…
Но рассказ ученика лишь укрепил мою решимость. Чем больше опасностей и невзгод, тем больше возможностей проверить себя, – так мне казалось еще до поездки в Каменец-Подольский. И то, что первое, будто бы непреодолимое препятствие обнаружилось так быстро, обрадовало меня как наилучшее предзнаменование.
– Мы выезжаем сразу после окончания праздников, – твердо проговорил я и взглянул на Шимона. – Но если ты хоть немного сомневаешься…
– Ни секунды! – горячо воскликнул мой верный ученик. – Не сомневаюсь ни секунды! Но, как я слышал, недавно появилась и другая возможность, помимо Галаца. Торговцы зерном отплывают теперь еще и из бывшего турецкого Хаджибея. В этом порту есть небольшая еврейская община. Они помогут. Если учитель позволит…
Я согласно кивнул. Неважно, каким именем звался порт – Хаджибей или Галац; неважно, кем были матросы нашего будущего корабля – пьяными греками или кровожадными албанцами – я ощущал острую необходимость выйти в море, которого еще не видывал никогда. Выйти в море, как пророк Иона. Правда, Иона бежал от своего Предназначения, а я, напротив, стремился к нему. Но сравнение подходило именно из-за моря – дикой необоримой стихии, глотающей людей и швыряющей на скалы их жалкие скорлупки.
Ведь если перед человеком действительно маячит Предназначение, то окажется бессильной любая стихия. Иона мог погибнуть, но выжил в неимоверном шторме. Иона мог утонуть, но его вернули на берег к исполнению миссии. Теперь моя очередь. Если на берегу меня ждет Предназначение, то не страшны ни штормы, ни погромы: невидимая рука защитит своего посланца от меча, извлечет из пучины и проведет сквозь пожары. Если нет, то я, скорее всего, погибну, но буду при этом знать, что, по крайней мере, пытался…
Вряд ли можно было найти лучшего попутчика, чем Шимон, сын Бера, с его непререкаемой верностью, практической сметкой и умением располагать к себе любого человека – от таможенного чиновника до разбойника с большой дороги. Соплеменники в порту Хаджибея быстро посадили нас на попутное судно, и четыре дня спустя, зеленоватые от морской болезни, мы сошли на берег в турецкой столице. Всего четыре дня в море! Нечего говорить, нас изрядно помотало, хотя греки-матросы и утверждали, что по сравнению с настоящим штормом нам пришлось пережить всего лишь слабое его подобие. Так или иначе, я понимал, что тошнотворная болтанка в трюме между ларями и мешками не может сойти за серьезное испытание.
И вообще, поездка развивалась слишком легко. Хаджибей – или, как его называли теперь, Одесса – оказался существенно ближе к Медведовке, чем зловещий Галац; иными словами, и тут вместо желанных препятствий мы получили облегчение и сокращение пути. То же самое продолжилось и в Куште: многочисленная и богатая еврейская община немедленно взяла нас под свое крыло и поселила на удобном постоялом дворе, где обычно останавливались путешественники по дороге в Эрец-Исраэль и обратно.
Эта подозрительная легкость не могла не беспокоить меня, ведь именно здесь, в Куште, мой прадед разглядел знаки, заставившие его повернуть назад. Понятно, что подобные решения не принимаются с легким сердцем. Видимо, Бешту пришлось в тот момент очень несладко, и я тоже не желал для себя никаких скидок. Перво-наперво я запретил Шимону открывать мое имя кому бы то ни было. Слух о Нахмане из Медведовки к тому времени уже прошел далеко за пределы Правобережья, и, конечно, цадика – правнука Бааль-Шем-Това приняли бы с распростертыми объятиями в любом еврейском доме. Но мне не хотелось ни славы, ни уважения. Я желал тогда начать жизнь с самого начала, с возможно полного умаления – до детских ребяческих лет, когда у человека нет еще ни опыта, ни знаний, ни авторитета и люди относятся к нему со снисходительным пренебрежением.
По утрам я вставал с тонкой, брошенной прямо на пол циновки, на которой спал, набрасывал на себя потертый дырявый халат, которым побрезговал бы и нищий, и как есть – босиком, без шляпы и кушака – бежал на рынок играть там в догонялки с местными мальчишками. На меня смотрели как на сумасшедшего, и это полностью совпадало с моими намерениями. Среди постояльцев выделялась группа хасидов из Тверии, которые следовали в противоположном направлении – собирать пожертвования на Эрец-Исраэль среди евреев Волыни. Они тоже изо всех сил пробовали дознаться, кто я и откуда, и мне приходилось обижать их, сочиняя откровенные небылицы – всякий раз другие, – пока эти добрые люди не оставили меня в покое.
Шимон явно не понимал моего поведения, но не смел перечить. Впрочем, он был слишком занят затянувшимися переговорами с теми, кто должен был посадить нас на попутное торговое судно, – а такого все никак не находилось. В Куште этим вопросом занимались самые уважаемые негоцианты. Попасть на корабль без их разрешения было почти невозможно, и это имело простое объяснение: в тех случаях, когда отплывшие отсюда еврейские путешественники попадали в рабство к пиратам, за выкупом прежде всего обращались именно в Кушту, в здешнюю богатую общину.
Однажды, вернувшись после очередной безуспешной попытки, Шимон заявил, что не видит возможности выйти в море в ближайшие месяцы или даже годы. К обычным для этих морей пиратству и работорговле с некоторых пор добавилась еще и война. В Восточном Средиземноморье хозяйничал французский флот, помогавший сухопутной армии генерала Бонапарта, чье имя мы услышали тогда впервые. Французы безжалостно топили как военные, так и торговые корабли, и община Кушты не желала рисковать, отправляя соплеменников на весьма вероятную гибель. Узнав об этом, я сильно приободрился: вот они, настоящие препятствия и настоящая опасность!
Я сбросил дырявый халат, умылся, надел подобающие цадику одежды и отправился прямиком к главе совета столичных евреев. Сначала он и слушать меня не хотел, но затем, придавленный тяжким авторитетом Бешта, признался, что одно судно в виде самого-самого-самого последнего исключения все же должно отплыть на этой неделе в направлении Яффы.
– Поймите, рабби Нахман, это действительно особый случай, – сказал он. – Престарелый каббалист реб Йехуда Алкалай из Салоников твердо намерен умереть в Иерусалиме и угрожает наслать на нас ужасные беды, если мы не позволим ему сесть на корабль. Но он, в отличие от вас, очень и очень стар – чуть ли не старше даже этого старого моря. Грешно так говорить, но реб Алкалай в любой момент может отправиться в лучший мир и без помощи французов. Зато вы молоды, вам еще жить и жить. Община не может взять на себя ответственность за жизнь правнука великого Бааль-Шем-Това.
– Мне и в самом деле еще далеко до ста двадцати, – ответил я. – Но, поверьте, мое знание заклятий каббалы ничуть не хуже, чем у престарелого рава Йехуды. Сочту за честь сопровождать его по дороге в Эрец-Исраэль…
Два дня спустя мы с Шимоном, поддерживая с обеих сторон древнего старца, который казался по меньшей мере современником Моисея, поднялись на палубу маленького торгового судна, следующего в Хайфу с заходом в порт Яффы. Поначалу погода баловала паруса попутным ветерком, но потом налетела буря. Тут-то мы и поняли, что имеется в виду, когда говорят о настоящем шторме.
Ураганный ветер и ливень превратили мир в одно сплошное пространство бушующей стихии – сверху, снизу, со всех сторон. Наш баркас то обрушивался в пенистую бездну, то взлетал на гребень огромных валов, напоминавших челюсти, которые твердо вознамерились сомкнуться на горле стонущего, свистящего, больного, невидимого неба. Промокшие до нитки, мы не успевали вычерпывать воду, и суденышко постепенно наполнялось водой. Одного из корабельщиков на моих глазах смыло за борт; он едва успел крикнуть. Хозяин велел нам привязаться и читать молитвы. Мои спутники плакали и стонали, умоляя Господа спасти их от, казалось, неминуемой смерти.