Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 38)
– Уходи, если хочешь.
Он ушел, и дальше я продолжал уже в одиночку, угадывая в темноте нужные дома по их едва различимой мольбе о помощи, по скорбно стиснутым скулам ворот, по устремленным ввысь, истекающим слезами дождя оконным проемам. К полуночи я вымок до нитки, но так и не увидел обращенного ко мне знака; не было его и утром. Молчало холодное серое небо, молчали островерхие башни городской цитадели на другом берегу Смотрича, молчали крутые речные утесы и старый турецкий мост, молчали шатры колоколен и пики минаретов. А люди… люди попросту не обращали на меня внимания. Они спешили по своим делам, выгоняли на ранний выпас коров, везли на подводах корзины и мешки в сторону рыночной площади, где когда-то жгли книги моей веры, и ровным счетом никому, включая сонного будочника, не было дела до странного еврея, невесть как забредшего в запретный для него город.
В унынии покинул я Каменец-Подольский, а силы покинули меня. С трудом добравшись до ближнего села, где мы с провожатым ночевали накануне в сенном сарае, я упал на матрац и тут же заснул. Мне приснился мой прадед, сидящий рядом со мной на лавочке возле своей меджибожской могилы.
– Устал, мой мальчик? – сочувственно проговорил он. – То ли еще будет…
– Ничего страшного, рабби Исраэль, – отвечал ему я, утирая слезы. – Если вдуматься, это даже хорошо, что так получилось. Зато теперь я точно знаю, что мне не надо ехать в Эрец-Исраэль. Обидно было бы понять это в Куште, как это случилось с тобой. И знаешь, я испытал огромное облегчение. Огромное. Можно спокойно вернуться в Медведовку и тихо жить дальше. Просто жить дальше.
Бааль-Шем-Тов усмехнулся и потрепал меня по затылку.
– Не торопись, мальчик. Хотя какой ты теперь мальчик? Ты ведь уже сам и цадик, и рабби… – он шутливо тряхнул меня за плечо. – Теперь ты рабби Нахман… Рабби Нахман!.. Рабби Нахман!..
Я открыл глаза. Мой пожилой спутник, склонившись, тряс меня за плечо:
– Рабби Нахман! Рабби Нахман! Вы живы?
В открытую дверь сарая смотрел прозрачный весенний полдень.
– Жив, конечно. Что случилось? Зачем ты меня разбудил?
– Испугался… – округлив глаза, сообщил он. – Рабби проспал больше суток! Ну, думаю, надо проверить.
– Ну вот, проверил…
Со вкусом зевнув, я поднялся на ноги и стал потягиваться. Проспал больше суток! Не упомню, когда со мной такое случалось – разве что в детстве, когда болел. Зато какое облегчение! Какой покой в голове и какая свежесть в сердце!
– А еще у меня новости, – торжественно проговорил старик. – Из города. Там объявили, что вчерашнее собрание губернского дворянства постановило, что запрет отменен! Слышите, рабби? Помогли ваши молитвы! Отныне евреям разрешено селиться в Каменце-Подольском!
Ноги мои подкосились; я опустился на сенник и уставился в черную прорву мира, явственно проступающую сквозь обманчивую голубизну небес.
– Знак, знак, знак… – бормотала прорва, подмигивая невидимыми при свете дня звездами. – Ты ведь хотел знак, правда? Ну так вот он тебе, знак. Теперь доволен?
– Нам надо увидеться. Сегодня вечером, в девять. Будешь ждать меня у калитки, как в прошлый раз?
Лейла сразу взяла напористый, решительный тон.
– Сегодня? – с сомнением проговорил я. – Почему именно сегодня? Что за спешка?
Одно из основных правил работы с информаторами: нельзя позволять им устанавливать место и время встречи. Но Лейла не собиралась уступать:
– Если не ошибаюсь, это ведь ты хотел услышать от меня кое-что, не так ли?
– Ну да, хотел. Но почему именно сегодня? Сегодня я занят.
– Что ж, занят так занят, ты ведь из нас двоих кэптэн, тебе и решать. Но учти: дело срочное, как бы потом не пожалеть… – она понизила голос до шепота. – Скажу тебе только одно слово: «Глилот».
Я чуть не поперхнулся. В Шеруте сделали все, чтобы информация о попытке теракта на терминале не просочилась в прессу. Насколько нам было известно, по стране пока еще даже не поползли слухи. И если Лейла Шхаде все-таки знала о случившемся, это свидетельствовало только об одном – о ее связи с братом и его «новой группой».
– Хорошо, – сдался я. – Сегодня в девять у калитки.
Закончив разговор, я тут же позвонил начальнику. Кэптэн Маэр выслушал, покряхтел и согласился:
– Надо встречаться. Чем черт не шутит: вдруг тебе действительно удастся что-нибудь из нее вытянуть. Ничего лучшего у нас все равно нет. Сходи для очистки совести, чтобы не корить себя потом. Подозрительно, что она так настаивает, но эту проблему как раз можно решить. Пошлем туда еще нескольких ребят для наблюдения за округой. Если что, тебя предупредят.
Без четверти девять я стоял у калитки с внутренней стороны забора по соседству с двумя автоматчиками, готовыми к любой неожиданности. Улицы снаружи тоже охранялись. Группа наблюдателей просматривала каждую пядь района в радиусе двухсот метров: окна, крыши, тротуары, проезжающие автомобили – всё вообще. Если Шейх и в самом деле задумал нападение на «безопасную квартиру», вряд ли он мог застать нас врасплох. Сообщение о приближении Лейлы Шхаде я получил за пять минут до того, как она появилась из-за угла и легкой трусцой двинулась в нашу сторону. Охранник собрался было открыть перед ней калитку, но тут уже я воспротивился:
– Спасибо, парни, дальше я сам.
Лейла вошла внутрь, оценивающе посмотрела на автоматные стволы и хмыкнула:
– Да у тебя тут, вижу, целая армия. Неужели я такая страшная?
– Если и страшная, то не как женщина, – неуклюже пошутил я. – Пойдем.
Она снова хмыкнула, еще презрительней прежнего. Мы прошли по скупо освещенной дорожке в дом к знакомым учрежденческим креслам гостиной. Когда я включил свет, Лейла поморщилась:
– Зачем так ярко?
– Чтобы лучше тебя рассмотреть.
– Меня? А то ты раньше не рассмотрел… – она окинула взглядом комнату. – Или это для видеокамер? Признайся, они ведь тут, наверно, повсюду понатыканы.
Я пожал плечами:
– Само собой. Тебе ведь сказано: это квартира Шерута. А значит, и каждое слово тут – собственность Шерута.
– Каждое-каждое? – с издевкой проговорила она. – А что с другими материями? Например, со слезами? Каждая слеза тут – тоже ваша собственность?
– Перестань, Лейла.
– Или с другими… э-э… жидкостями? Когда вы идете в туалет, там тоже каждая капля на учете? И – страшно подумать – не только капля! Уж дерьмо-то Шерут никак не может пропустить без проверки. Так?
Я стукнул кулаком по журнальному столику:
– Довольно! Хватит! Туалеты тут не просматриваются, успокойся. Если тебе приспичило – милости просим, никому твоя задница не интересна. Но сначала расскажи, зачем ты просила эту встречу.
– Никому? Моя задница? Не интересна? А вот это уже обидно…
Лейла принужденно рассмеялась. Она казалась бледнее обычного, хотя и прежде не отличалась особой смуглостью: белое нежное лицо под черной курчавой гривой. Гостиную наполнял запах ее волос, а руки пребывали в постоянном движении: то сцеплялись – судорожно, до белизны в костяшках, то принимались нервно разглаживать складки на куртке и трениках.
– Перестань, – снова попросил я. – Эти шуточки не твои. Дочь семьи Шхаде не должна произносить грубых слов.
– Тебе-то откуда знать? – фыркнула она. – Теперь еще и ты метишь в защитники чести семьи Шхаде? Без тебя хватает… без тебя… хватает…
На последних словах она прерывисто вздохнула, как будто в попытке удержать нахлынувшие слезы. Удалось лишь частично: одна-две слезинки скатились-таки по каждой щеке. Сердце мое сжалось, и мне пришлось опустить глаза, чтобы усилием воли привести себя в правильное настроение. Ни симпатий, ни антипатий. Ни симпатий, ни антипатий…
– Лейла, ты ведь знаешь, что с этим можно покончить другим путем. Мы можем тебя защитить. Смотри: ты в квартире Шерута, и я говорю от имени Шерута, на запись. Другое имя, другая страна, другая жизнь.
– Да-да… – кивнула она, подняв лицо к потолку и часто-часто моргая, чтобы помешать новым слезам. – Новая жизнь. Ты уже говорил…
– Верно, говорил. А ты хотела что-то сообщить, – напомнил я. – Что именно?
Лейла снова вздохнула и выдавила жалкую улыбку:
– Боже, как ты торопишься… Куда, зачем? Дай мне еще минутку-другую, ну что тебе стоит? Подожди, пожалуйста.
Я состроил недовольную гримасу и посмотрел на часы:
– Но сколько можно, Лейла? Мы с тобой сидим тут уже десять минут и еще не продвинулись ни на шаг. Зачем ты меня сюда вызвала?
Она качнула головой и встала:
– Ладно, будь по-твоему. Но сначала туалет. Туалет, где не считают капли. Ты позволишь? – и дальше, повысив голос и скользя взглядом по стенам, словно обращаясь к невидимым видеокамерам: – Начальство позволит? Нет возражений?
– Иди уже, иди! – махнул рукой я. – По коридору, вторая дверь слева.
Оставшись один, я связался с охраной. Снаружи по-прежнему не было замечено ничего подозрительного.
– Кэптэн Маэр уже дважды звонил, – сказал старший группы. – Беспокоится о тебе.
– Передай, чтоб не беспокоился. Все под контролем.
Пустая гостиная действовала на нервы своим уныло-протокольным видом. Хоть бы какие картинки повесили… Я встал, подошел к окну и слегка отодвинул край шторы. За немытым стеклом с частой стальной решеткой беззвучно качал ветвями дворовый сад; судя по силе ветра, надвигалась гроза с ливнем. «Какая она бледная сегодня… – ни к селу ни к городу подумалось мне. – Бледная и странная. Может, и впрямь что-то сдвинулось? Вот сейчас вернется и начнет рассказывать…»